Мне стало дурно. Казалось, что я смотрю на клубящиеся испарения — плотные, тяжелые испарения и кипящие облака, быстро и хаотично перемещающиеся в головокружительном танце. Всё это словно дрожало от жара. Сквозь редкие разрывы то тут, то там мне удалось разглядеть сияющую жидкость, похожую на раскаленный добела металл, льющийся из ковша в литейном цеху. Там были кипящие, бурлящие озера этой субстанции. Я отпрянул от прибора.
— Что это? — выдохнул я.
— Я пока не уверен, — отозвался профессор Косгрейв. — Понадобятся длительные наблюдения и сопоставление полученных данных, прежде чем мы сможем объяснить увиденное.
Он начал быстро вращать ручки настройки. Я заглянул в окуляры снова. Испарения всё ещё были там, но они представляли собой тонкие спирали и завихрения. В основном же взору предстали голые, дымящиеся скалы. Они тянулись безрадостной, невыносимо унылой полосой, уходя в бесконечную даль. Пейзаж дышал жаром. Зрелище было бесконечно гнетущим. Мне там совсем не понравилось.
Я долго стоял за спиной профессора Косгрейва, пока он сидел за маленьким столиком, прильнув к окулярам прибора и крутя ручки настройки. Я уже собирался развернуться и незаметно выскользнуть из комнаты, оставив его наедине с этой «игрушкой», как вдруг он резко выпрямился. Его осенила новая идея.
— Вне всяких сомнений, те места, что мы видим — это некие области, которые вообще не лежат в нашем «пространстве», или же находятся от нас бесконечно далеко. Но в Четвертом Измерении они совсем близко. Представьте, что вы стоите у окна на верхнем этаже небоскреба, а в десяти футах от вас в окне соседнего здания сидит человек. С точки зрения вашего трехмерного зрения он совсем близко. Но для вашего тела, которое может двигаться только в двух измерениях, ваш друг находится на большом расстоянии. Если вы попытаетесь до него дотронуться, то обнаружите, что он не в десяти футах от вас, а в четверти мили — именно столько вам придется пройти, чтобы прикоснуться к нему.
— Или вот ещё пример: если я поставлю метку на каждом конце этого листа бумаги, а затем согну лист вдвое, то с трёхмерной точки зрения метки окажутся на расстоянии миллиметра друг от друга. Но с двумерной точки зрения они будут на расстоянии тридцати сантиметров.
— И этот стереоскоп точно так же «видит насквозь», через иную вселенную.
Он покачал головой.
— Мои аналогии слишком слабы. Эту идею сложно облечь в слова. Но посмотрите!
Я подошел к окулярам. Там была вода. Бескрайняя водная гладь. Просто вода. Она вздымалась, колыхалась и билась. Когда я развернул телескопы в сторону окна, в поле зрения попали какие-то черные камни. Над камнями была слизь. Слизь текла и сворачивалась в червеобразные формы. Это было отвратительно. Я оставил торжествующего профессора Косгрейва и поспешил прочь.
Потом, насколько я помню, события развивались стремительно. Пару дней спустя я застал его у стереоскопа.
— У меня получилось! — радостно воскликнул он, увидев меня. Я поспешил посмотреть в прибор.
— Нет! — он оттолкнул меня. — Получилось найти аналогию. Словно точки на страницах книги. Понимаете?
Я кивнул. Он продолжил.
— Точки на соседних страницах книги находятся далеко друг от друга, если рассматривать их в двух измерениях. Но когда книга закрыта, для трехмерного восприятия, способного видеть сквозь пространство от одной страницы к другой, две точки оказываются совсем рядом. Понимаете?
Я снова кивнул.
— А теперь смотрите!
Я увидел топкое болото среди исполинских деревьев с широкими, сочно-зелеными листьями. Огромные ящеры бродили вокруг, поднимая тучи брызг.
Я не смог удержаться от замечания.
— Это похоже на историю эволюции
Он удовлетворённо кивнул и продолжил:
— Каждое из этих мест должно быть отдельным и самостоятельным миром. Я могу свободно перемещаться между ними. Это не непрерывная история. Есть ступени. Резкие скачки. Между ними ничего нет. Я могу в любой момент увидеть любой из этих миров. Как страницы в книге!
Я заглянул снова. Профессор не менял настроек, и картина осталась прежней. Исполинский ящер пожирал какое-то живое существо, вытащенное из воды. Вода взбилась в розовую пену, и алая кровь брызнула на зеленую листву. Профессор продолжал говорить:
— То, что мы видим — это миры или вселенные, расположенные бок о бок в четвертом измерении. Словно страницы в книге. Боже! Какая невероятная энциклопедия!
— Кажется, я понимаю, — произнес я медленно, не будучи до конца в этом уверен. — Это как последовательные срезы, сделанные микротомом.
— Сходство есть. Но это не просто срезы. Это обособленные миры. Трехмерные миры, подобные нашему. Расположенные в ряд, где каждый на «страницу» впереди предыдущего. Трехмерные листы четырехмерной книги.
Осознать это было нелегко. Я ненадолго задумался.
— Я бы хотел, чтобы это увидел Карвер из Университета Пердью, — сказал я. — Помните его статью в «Scientific Monthly» о ваших уравнениях четырёхмерного пространства? Это было почти личное оскорбление. Недостойное ученого. Я бы отдал последнюю рубашку, чтобы увидеть его физиономию, когда он на это взглянет. Давайте пригласим его.
Профессор Косгрейв покачал головой.
— Зачем вызывать у человека отрицательные эмоции? В мире и так хватает неприятностей без нашего участия. Я сообщу ему эту новость в мягкой форме, когда представится возможность.
Это было так похоже на профессора Косгрейва. Он всегда был таким внимательным и чутким. Всегда старался оградить других людей от неприятностей. Этот человек был слишком хорош для нашего нынешнего эгоистичного и неучтивого века. Ему следовало бы родиться в какой-нибудь утопии будущего.
«Что он предпримет теперь?» — гадал я. Перед ним открылось необозримое множество миров. Понадобилась бы целая жизнь, чтобы просто мельком взглянуть на каждый. Неужели он потратит всё время на утоление любопытства и повернется спиной к математической физике? Ведь в этой области перед ним еще стояло множество важнейших задач. Его карьера ученого только начиналась, и мир ждал от него великих свершений.
Впрочем, на данный момент чисто созерцательный этап, очевидно, захватил его целиком.
— «Страницы» в этой книге, похоже, расположены в безупречном порядке, — сказал он. — По воле случая я начал с того конца, где эволюционное развитие находится на низшей ступени. Сдвигая поле зрения сквозь неведомое измерение в одном направлении, я могу наблюдать миры один за другим, и каждый развит чуть сильнее предыдущего. Как физик, я не могу позволить себе тратить слишком много времени на удовлетворение праздного любопытства. И всё же я обязан уделить несколько дней или недель изучению этого эволюционного ряда, прежде чем передам прибор биологам. Это слишком большой соблазн для любого ученого.
В течение нескольких дней я заходил в комнату и видел его там: он буквально прикипел глазами к окулярам, будучи слишком поглощен увиденным, чтобы заметить мой приход. Его поза выражала напряженную, неподвижную сосредоточенность. Я всякий раз тихо выскальзывал вон, не желая его тревожить. Однажды я вошел и заметил, что его бьёт крупная дрожь, но он продолжает всматриваться в аппарат. Пару дней спустя я застал его в том же положении — казалось, он не шелохнулся с моего последнего визита. Всё его тело было напряжено и неподвижно. Его вид не на шутку меня взволновал. Я подошел ближе: челюсти профессора были сжаты, а дыхание стало прерывистым и тяжелым.
Встревоженный его состоянием, я кашлянул, чтобы привлечь его внимание. Он резко вздрогнул, вскочил на ноги и повернул ко мне побелевшее от ужаса лицо.
— Я всегда был ученым! — прохрипел он. — Человеком науки. Я и представить не мог, что люди… такие.
Он тяжело опустился в кресло, положив руки на колени и понурив голову.
Я заглянул в стереоскоп. На этот раз там были люди. Ряды замерших в строгом порядке воинов в сверкающих шлемах и с развевающимися знамёнами уходили в туманную даль. Но на переднем плане кипело кровавое действо: всё было забрызгано кровью, люди размахивали мечами. Тянулись ряды пленников, которым отрубали головы. Я смотрел лишь секунду, прежде чем в ужасе отшатнуться, но успел увидеть, как по земле покатилась дюжина голов, а хлынувшие фонтаны крови окатили и жертв, и палачей.
