Перед окончанием молебна произведен троекратный (при дворцовой церкви) колокольный звон и сделан 101 пушечный выстрел с царскосельской батареи.
После окончания молебна и принесения их высочествам поздравления от духовенства и членов Синода (с жалованием их к руке) духовником императрицы отправлена соборне[6] Божественная литургия, во время которой великий князь Александр Павлович подносил новокрещенного брата своего к приобщению Святых Тайн, а перед окончанием литургии возложил на него знаки ордена Св. Андрея Первозванного, которые были поднесены обер-гофмейстером графом Безбородко, и, по возложении, оправлены великою княжною Александрою Павловною. По совершении литургии новокрещенный прежним порядком отнесен к родительнице и потом в свои покои.
В тот же день императрица и великий князь цесаревич принимали поздравления от всего двора, после чего был парадный обед на 174 особы, кончившийся в 2 часа пополудни. В продолжение стола в зале была итальянская вокальная и инструментальная музыка, с хором придворных певчих. Первый кубок пит императрицею за здоровье великого князя Николая Павловича, причем играли туш на трубах и литаврах и сделан 31 пушечный выстрел с царскосельской батареи. Вечером был придворный бал, продолжавшийся до 10-го часу, при обыкновенной камерной музыке.
По принятому при высочайшем дворе порядку великому князю Николаю Павловичу немедленно назначили свой особый штат, в который многие лица были избраны еще до его рождения. Они были следующие:
1) Статс-дама Шарлотта Карловна Ливен.
2) Три дамы, исполнявшие обязанности гувернанток: полковница Юлия Федоровна Адлерберг, подполковница Екатерина Синицына, надворная советница Екатерина Панаева.
3) Англичанка Евгения Васильевна Лайон (Jane Lyon) – нянька.
4) Кормилица Евфросинья Ершова, красносельская крестьянка.
5) Две камер-юнгферы: Ольга Никитина и Аграфена Черкасова.
6) Две камер-медхен: Пелагея Винокурова и Марья Перьмякова.
7) Два камердинера: Андрей Валуев и Борис Томасон.
Сверх того, при великом князе вскоре потом назначено состоять: лейб-медику доктору Беку, аптекарю Ганеману и зубному врачу Эбелингу.
Подробности сохранились о госпожах Ливен, Адлерберг и Лайон.
Муж статс-дамы Ливен (пожалованной уже во вдовстве, в 1799 году, ко дню Пасхи, в графини, а впоследствии в княгини) был генералом и киевским комендантом. Императрица Екатерина, издавна его знавшая, после его смерти определила его вдову к воспитанию своих внучек, а потом и великого князя Николая Павловича – до семилетнего их возраста. Будучи женщиной чрезвычайно доброй и умной, она не имела, однако же, высшего образования и даже не могла свободно и правильно изъясняться ни на каком языке.
Юлия Федоровна Багговут, сестра известного нашего генерала, павшего впоследствии в кампании 1812 года, вышла за полковника и командира Выборгского мушкетерского полка Адлерберга. Стоя с полком своим в Выборге, муж ее и сама она имели случай близко познакомиться с доверенным секретарем великого князя Павла Петровича, бароном Николаи, владевшим под Выборгом известною мызою Монрепо. Когда, по смерти полковника Адлерберга, вдова его с двумя детьми (граф Владимир Федорович и графиня Юлия Федоровна Баранова) остались без всякого состояния, то барон Николаи рекомендовал ее ко двору, и она в 1797 году была принята гувернанткою к Николаю Павловичу, а впоследствии ее попечениям, вместе с другими гувернантками, доверен был и Михаил Павлович. В 1802 году она пожалована именным указом в генеральши, награждена орденом Св. Екатерины 2-й степени и назначена начальницею Воспитательного общества благородных девиц (Смольного монастыря), в каковом звании, удостоенная особенного благорасположения императрицы Марии Феодоровны и всего императорского дома и окруженная всеобщим уважением, она оставалась до своей кончины, быв до того пожалована и в статс-дамы и орденом Св. Екатерины 1-й степени.
Наконец, англичанка, как ее официально называли (или, точнее, шотландка), Евгения Лайон (впоследствии по замужеству Вечеслова) была дочь лепного мастера, вызванного в Россию в числе других художников императрицею Екатериною!!.<..>
Во время детства своего Николай Павлович много раз слышал… рассказы об ужасах и жестокостях, происходивших в 1794 году в Варшаве[7], и геройстве своей, в то время 17-ти или 18-тилетней, няни. Впоследствии, будучи уже императором и видаясь иногда с нею, он много раз говаривал, что от нее наследовал свою ненависть к полякам и что чувство это укоренилось в нем со времени тех рассказов, которые он слышал от нее в первые годы своей жизни.
Характер мисс Лайон был необыкновенно смелый, решительный, прямой и благородный. В те семь лет, которые она провела в пестовании великого князя, ей не раз случалось поступать наперекор приказаниям не только гувернанток и графини Ливен, но даже самой императрицы Марии Феодоровны. Таким образом, во время болезней своего питомца, когда ее пугал какой-нибудь неожиданный поворот недуга, она вдруг решалась изменить предписания докторов и взяв на одну себя всю ответственность, не предваряя о том ни одну из приставленных дам, смело действовать по внушению своего инстинкта и некоторых медицинских познаний[8]. Последствия ни разу не вышли дурные, и хотя вначале Лайон получала выговоры за отважность ее поступков, но она не теряла доверенности императрицы, потому что сделанное или предпринятое ею оказывалось всегда хорошо и полезно. Она была весьма вспыльчива и, как большая часть вспыльчивых натур, необыкновенно добра. Привязанность к августейшему воспитаннику доходила в ней до страсти, до фанатизма, которые она сохранила по конец жизни. Лайон, между прочим, до последних дней своих гордилась тем, что [она] хотя и англичанка, первая учила великого князя произносить русские молитвы – «Отче наш» и «Богородицу», – первая также учила его складывать персты для крестного знамения.
Николай Павлович, с самых ранних лет жизни пламенно привязанный к своей няне, – таков он был и во всех прочих душевных своих привязанностях, – сохранил ей свое уважение и воспоминание прежних чувств до самого ее конца.
Нередко он навещал ее в Аничковском дворце, где ей государем после вдовства дана была квартира, и даже удостаивал иногда кушать у ней чай со всем августейшим своим семейством.
Не дозволено ли предполагать, что в первые годы существования младенца – великого князя, когда все чувства, впечатления, антипатии воспринимаются ребенком бессознательно, между ним и его нянею существовала глубочайшая родственность натур, и что геройская, рыцарски-благородная, смелая и открытая натура этой няни-львицы (Lyon, каламбур самого императора Николая) была не без сильного и счастливого влияния на питание и укрепление, в его существеннейших элементах, характера русского орла-богатыря?
Кончина императрицы Екатерины последовала, как известно, менее чем через полгода после рождения Николая Павловича. В это время она почти каждый день навещала его, подобно тому, как делывала то и после рождения прочих внуков и внучек своих.
Великий князь Павел Петрович и супруга его наблюдали то же самое; но с восшествием их на престол этот порядок несколько изменился. Императрица Мария Феодоровна продолжала, как видно из камер-фурьерских журналов, ежедневно ходить на половину малолетнего великого князя, исключая, однако ж, тех дней, когда какой-нибудь особенный праздничный случай препятствовал ей в том, требуя ее присутствия при празднествах или придворных церемониях. Но император Павел приходил на ту половину реже своей супруги и уже отнюдь не всякий день. Обыкновенно эти посещения делались вечером, после раннего тогдашнего обеда (никогда не кончавшегося позже 2-х часов или 3-х), в промежуток времени между 7-ми 9-м часом. Императрица оставалась всегда недолго, минут десять или четверть часа, – очень редко больше; иногда она заходила навестить своего сына, в случае невозможности выбрать другое время, после куртага[9], и тогда посещение бывало еще короче, потому что императрица спешила к ужину, на котором присутствовала вся императорская фамилия, и который бывал в 9-м часу. Император всегда приходил совершенно один и почти всегда после ухода своей супруги; только однажды (10 февраля 1797 г.) он навестил своего сына в сопровождении генерал– и флигель-адъютантов.
