Не так давно был проведен анализ произведений Меризи с использованием специальных световых приборов, в ходе которого выяснились интересные подробности относительно техники его работы. Под слоем краски обнаружились насечки, которые художник делал циркулем или обратной стороной кисти, готовя холст к дальнейшей обработке. Эти отметки помогают Караваджо запомнить поворот головы, черты лица, композиционное расположение фигур. Остается невыясненным критерий использования этих насечек – автор использует их не для всех фигур. Однако начиная с «Гадалки», их присутствие на холсте становится постоянным. Меризи рисует одного персонажа за другим, они часто дублируют, перекрывают друг друга в процессе построения композиции. Это объясняет, почему у обоих шулеров на одноименной картине мы наблюдаем черты одного натурщика (см. рис. 6).
Словно карнавальные маски
Двое молодых людей, сидящих за столом друг напротив друга, на самом деле – одно и то же лицо, однако при этом они демонстрируют разные характеры: один расслаблен и доверчив, другой же – напряжен и внимателен. Караваджо пришла в голову гениальная мысль – придать им одни и те же черты, как будто речь идет о двух ипостасях одной личности. Это не реальные люди, а аллегорические персонажи – «три фигуры, изображенные по пояс, занятые игрой в карты».
«Мы видим юношу-простака с картами в руках, – пишет Беллори, – голова его, написанная с натуры, выделяется на фоне темных одежд; напротив него вполоборота к зрителю изображен другой молодой человек, мошенник: одной рукой он опирается на игральный столик, другой же достает из-за пояса подложную карту. Сцену дополняет третий участник, который заглядывает в карты доверчивому юноше и делает тремя пальцами знаки своему сообщнику. Перекликается и цвет одежд сообщников – желтый в темную полоску, цвет плутовства. Микеланджело воспроизводит здесь цветовую манеру Джорджоне, с характерными темными тонами».
Как и в «Гадалке», одеяние персонажей несет смысловую нагрузку. Темное платье жертвы выдает в нем порядочного человека и контрастирует с шутовскими, как у Арлекина, пестрыми нарядами мошенников. Меризи обращается к традиции комедии дель арте, или комедии масок, играет с персонажами, создавая сцену в духе народных масок. Шулер-подсказчик предстает в виде типичной комической маски: его разорванные перчатки, обнажающие кончики пальцев – не признак бедности, а самое настоящее «орудие труда», позволяющее распознать отмеченные карты; его лицо – один из наиболее ярких примеров гротескных физиономий, созданных Караваджо, которая особенно нелепо смотрится на фоне ангельски-невинного выражения обманутого юноши.
Изображаемая история пока еще лишена темной и таинственной ауры, которая будет впоследствии сопровождать драматические сцены, создаваемые Меризи в соответствии со вкусами заказчиков. Художник относится к факту обмана с иронией, он не стремится обличить своих персонажей, посадить их на скамью подсудимых, не занимается морализаторством. Именно это спокойное, лениво-разочарованное видение ситуации и привлекает кардинала Франческо Мария дель Монте, который решил сделать картину частью своей коллекции, несмотря на то что автор ее в то время был еще малоизвестен и не имел титулов. «Живая игра на картине настолько увлекла кардинала дель Монте, – рассказывает Беллори, – что он не только приобрел полотно, но и отметил вниманием его автора, отведя ему почетное место в своем доме наряду со знатными вельможами». И Караваджо оправдал оказанное ему доверие.
Глава 4
Эксцентричный кардинал
Космополитичный город контрастов: нет лучшего определения для Рима эпохи Караваджо. Сердце христианского мира и наследник богатого языческого прошлого, место притяжения паломников, ищущих отпущения грехов, и наконец средоточие скандалов – по части коррупции и разврата Вечный город даст фору Содому и Гоморре. Приют бродяг и оборванцев и одновременно обиталище представителей знатных европейских династий, чье покровительство определяет судьбу талантливых художников и гениальных ученых. Рим – место, где в одночасье можно проделать путь от безвестности к славе, и столь же стремительно вновь кануть в Лету.
В этом неслыханном и необычайном многообразии задают тон прелаты Римской католической церкви. В то время как понтифики большую часть времени проводят в Апостольском дворце, их придворные определяют ритм повседневной жизни Вечного города, и в первую очередь речь идет, разумеется, о кардиналах. Хроники полны свидетельств об экстравагантном поведении и странных привычках обладателей пурпурной мантии. Днем они руководят религиозными церемониями, служат божественную литургию возле алтарей, носящих их имена; ночью же устраивают спектакли и приемы в роскошных дворцах, двери которых открыты лишь для избранных – высокопоставленных гостей и надежных друзей. Именно кардиналы собирают ценные коллекции живописи, выставляют шедевры в изысканных римских салонах. В конце XVI века картинные галереи превратились в элемент престижа, без них невозможно представить ни одну резиденцию. Художники и скульпторы со всей Европы стекаются в Рим, в надежде, что для них настанет минута славы.
Большинство кардиналов получает свой сан благодаря родственным связям или в силу политических причин, почти всегда этот процесс сопровождается передачей Курии солидных денежных сумм. Некоторые даже не проходят процедуру рукоположения в сан священника, а потому нередко случается, что представители церковной верхушки даже не могут служить мессу. Понтифики видят в кардиналах скорее мудрых управленцев, нежели церковных деятелей, они доверяют им контроль за государственными расходами и ведение внешней политики. Святость и моральный облик иерархов церкви отходят на второй план.
Один из наиболее влиятельных кардиналов, принимавший участие в судьбе Караваджо, Маттео Контарелли, оказывается замешан в одном из самых громких скандалов века. После его смерти папа Сикст V проводит судебное расследование, в ходе которого выяснилось, что почтенный обладатель пурпурной мантии приобрел одну из траурных капелл церкви Сан-Луиджи-деи-Франчези на средства, накопленные им в период управления папской Курией. Контарелли раздавал направо и налево льготы и церковные привилегии, разумеется, за большое вознаграждение, и накопил таким неблаговидным образом несметные богатства. Чтобы не допустить распространения слухов по всей Европе, Сикст V прекращает следствие и на корню пресекает какие бы то ни было дискуссии на эту тему. Папа Клемент VIII спустя тридцать лет найдет способ реализовать огромную сумму в 100 000 скудо и поставить точку в данном деле – деньги пойдут на украшение гробницы, и Караваджо примет в этом непосредственное участие. Между тем дело Контарелли – это лишь одна из многочисленных скандальных историй с участием кардиналов, которые сосредотачивают в своих руках почти неограниченную власть.
Сикст V выступает инициатором реформы по увеличению числа кардиналов с двадцати до семидесяти, по большей части они числятся послами Ватикана в разных европейских государствах. Те же, кому досталась привилегия работать в Риме, занимают ответственные посты в рамках раздутого чиновничьего аппарата, выросшего под сенью собора Св. Петра. В этот период в рамках папского правительства выделяются пятнадцать Конгрегаций, наиболее влиятельные из них – Конгрегация террора должностных лиц, которая принимает доносы и судебные иски подданных, Конгрегация книжного реестра, занимающаяся цензурой текстов и научных исследований, Конгрегация почтеннейшей фабрики св. Петра, контролирующая выполнение строительных работ в соборе, а также на крупнейших строительных площадках города. Во главе каждого из указанных министерств папа ставит преданных ему кардиналов, минимальный годовой доход каждого из них составляет 7000 скудо. Наибольшей властью облечены близкие родственники понтифика, среди которых особо выделяется так называемый кардинал-племянник, выполняющий функции государственного секретаря. В эпоху Караваджо на этом посту побывали Пьетро Альдобрандини в понтификат Клемента VIII (1592–1605) и затем Шипионе Боргезе, племянник Павла V (1605–1621).
