– Боже упаси – это благочестиво, но не по существу, – возразил мистер Джеггерс. – Я спрашиваю: вы бы ничего не потребовали? Вы ничего не требуете?

– А я отвечаю – нет, – отрубил Джо.

По взгляду, который мистер Джеггерс бросил на Джо, мне показалось, что он считает его бескорыстие пределом глупости. Но удивление и любопытство так владели мной, что я не могу утверждать этого с уверенностью.

– Очень хорошо, – сказал мистер Джеггерс. – Помните ваши слова и не пытайтесь от них отступиться.

– Кто это хочет отступаться? – вспылил Джо.

– Я не говорил, что кто-нибудь хочет отступаться. Вы собаку держите?

– Ну, держу.

– Так имейте в виду, что Брехун – хороший пес, а Хватай – еще лучше. Пожалуйста, имейте это в виду, – повторил мистер Джеггерс, закрывая глаза и кивая Джо головой, словно прощал ему какую-то вину. – Но вернемся к молодому человеку. Сообщение, которое я должен сделать, состоит в том, что перед ним открывается блестящее будущее.

Мы с Джо ахнули и посмотрели друг на друга.

– Мне поручено сообщить ему, – сказал мистер Джеггерс, указывая на меня пальцем, – что он унаследует изрядное состояние. Далее, что теперешний обладатель этого состояния желает, чтобы он немедленно оставил свои прежние занятия, уехал из этих мест и получил воспитание джентльмена, иначе говоря – воспитание молодого человека с Большими Надеждами.

Моя мечта сбылась; трезвая действительность превзошла мои самые необузданные фантазии; мисс Хэвишем решила сделать меня богачом!

– А теперь, мистер Пип, – продолжал стряпчий, – с остальной частью моего поручения я обращаюсь к вам. Во-первых, вам следует знать, что лицо, по указанию которого я действую, желает, чтобы вы навсегда сохранили фамилию Пип. Вы, надо полагать, не возражаете против того, что ваши большие надежды будут обременены этим легко выполнимым условием. Но если у вас имеются возражения, сейчас самое время заявить об этом.

Сердце у меня колотилось, в ушах звенело, и я едва мог пролепетать, что возражений у меня не имеется.

– Я так и думал! Ну-с, а во-вторых, вам следует знать, что имя вашего великодушного благодетеля останется в глубочайшей тайне до тех пор, пока он не пожелает назвать себя. Я уполномочен сказать, что он намерен сам открыться вам при личном свидании. Когда и где это намерение будет выполнено – не знаю; и никто не знает. До тех пор может пройти много лет. Но вам следует твердо запомнить, что в разговорах со мной вам строго запрещается расспрашивать меня об этом, а также указывать или намекать, хотя бы отдаленно, на какое-либо лицо как на данное лицо. Если в душе у вас зародится догадка, пусть эта догадка останется у вас в душе. Причины такого запрета не должны вас интересовать; может быть, это чрезвычайно веские и серьезные причины, а может быть – пустая прихоть. Расспрашивать об этом вам не следует. Итак, эти условия вы слышали. Принятие и строжайшее соблюдение их с вашей стороны – вот последнее условие, поставленное тем лицом, чьи указания я выполняю, но за которое в остальном не несу никакой ответственности. Это и есть то лицо, с которым связаны ваши надежды, и тайна его известна только этому лицу и мне. Это условие тоже не очень трудное, оно едва ли обременит вашу столь блестяще начинающуюся новую жизнь; но если у вас имеются возражения, сейчас самое время заявить об этом. Прошу вас.

Я снова пролепетал, запинаясь, что никаких возражений у меня не имеется.

– Я так и думал! Ну вот, мистер Пип, с оговорками мы покончили. – Хотя он называл меня «мистер Пип» и вообще начал обращаться со мной уважительнее, в его тоне по-прежнему сквозили строгость и недоверие; и он все еще, не переставая говорить, изредка закрывал глаза и указывал на меня пальцем, словно давая понять, что знает меня с самой невыгодной стороны, но предпочитает молчать об этом. – Теперь остается уточнить подробности дела. Должен сказать, что хотя до сих пор я употреблял слово «надежды», вы и сейчас уже располагаете кое-чем помимо надежд. В моем ведении находится денежная сумма, которой более чем достанет на ваше содержание и образование. Предлагаю вам считать меня вашим опекуном. О нет! – заметил, что я собрался его благодарить. – Прошу вас помнить, что за свои услуги я получаю плату, иначе я не стал бы их оказывать. По мнению моего доверителя, вы, в связи с переменой в вашей жизни, должны стать образованным человеком и, вероятно, поймете, как важно для вас немедленно воспользоваться такой возможностью.

Я сказал, что всегда к этому стремился.

– Не важно, к чему вы всегда стремились, мистер Пип, – возразил он, – не отклоняйтесь в сторону. Вполне достаточно, если вы стремитесь к этому сейчас. Могу ли я считать, что вы готовы приступить к учению, под соответствующим руководством? Правильно я вас понял?

Я пролепетал, что да, он понял меня правильно.

– Очень хорошо. Теперь мне надлежит осведомиться о ваших склонностях. Сам я, имейте в виду, не считаю это разумным, но мне поручено так поступить. Слышали вы о каком-нибудь наставнике, который бы особенно вам нравился?

Так как я за всю жизнь не слыхал ни о каких наставниках, кроме Бидди и двоюродной бабушки мистера Уопсла, то ответил отрицательно.

– Я кое-что знаю об одном наставнике, который, мне думается, мог бы вам подойти. Заметьте, я не рекомендую его, потому что я никогда никого не рекомендую. Джентльмен, о котором я говорю, – это некий мистер Мэтью Покет.

Вот оно что! Я сейчас же вспомнил это имя. Родственник мисс Хэвишем. Тот самый Мэтью, о котором говорили мистер и миссис Камилла. Тот самый Мэтью, которому уготовано место в изголовье у мисс Хэвишем, когда она будет лежать мертвая, в своем подвенечном наряде, на свадебном столе.

– Это имя вам знакомо? – спросил мистер Джеггерс и бросил на меня испытующий взгляд, после чего закрыл глаза в ожидании ответа.

Я ответил, что слышал это имя.

– Вот как! – сказал он. – Вы слышали это имя! Однако вопрос в том, что вы на этот счет думаете?

Я сказал, вернее, попытался сказать, что очень благодарен ему за рекомендацию…

– Нет, мой юный друг! – перебил он меня, медленно покачивая своей большой головой. – Ну-ка припомните!

Ничего не припомнив, я опять начал, что очень благодарен ему за рекомендацию…

– Нет, мой юный друг, – перебил он меня, качая головой и одновременно хмурясь и улыбаясь, – нет, нет, нет; это очень хорошо сказано, но это не годится; вы слишком молоды, чтобы поймать меня. Рекомендация – не то слово, мистер Пип. Поищите другое.

Исправив свою ошибку, я сказал, что очень благодарен ему за упоминание о мистере Мэтью Покете…

– Вот так-то лучше! – воскликнул мистер Джеггерс.

– …и с удовольствием буду учиться у этого джентльмена.

– Очень хорошо. Учиться вам всего лучше у него на дому. Он будет предупрежден, но сначала вы повидаете его сына, который живет в Лондоне. Когда вы приедете в Лондон?

Я ответил (взглянув на Джо, который стоял неподвижно и только смотрел на нас), что готов ехать сейчас же.

– Скажем, ровно через неделю, – возразил мистер Джеггерс. – Вам следует сперва обзавестись новой одеждой, и притом не рабочей одеждой. На это понадобятся деньги. Я, пожалуй, оставлю вам двадцать гиней?

С невозмутимым видом он достал из кармана длинный кошелек, отсчитал на стол двадцать гиней и пододвинул их ко мне. Только теперь он снял ногу со стула. Пододвинув ко мне деньги, он уселся на стул верхом и стал раскачивать кошелек в воздухе, не сводя глаз с Джо.

– Ну что, Джозеф Гарджери? Вы как будто удивлены?

– И очень даже, – решительно заявил Джо.

– Вы помните, ведь был уговор, что для себя вы ничего не требуете?

– Был уговор, – сказал Джо. – И есть уговор. И будет, и останется.

– А что, если, – сказал мистер Джеггерс, раскачивая кошелек, – что, если в мои указания входило сделать вам подарок в виде возмещения?

– Это за что же возмещение? – спросил Джо.

– За то, что вы лишаетесь работника.

Джо положил руку мне на плечо нежно, как женщина. Часто впоследствии, думая о том, как в нем сочетались сила и мягкость, я мысленно сравнивал его с паровым молотом, который может раздавить человека или чуть коснуться скорлупки яйца.