Истощение экономических ресурсов фактически не допускало продолжения прежней системы займов. В одном французском донесении в апреле 1799 г. говорится о том, что сумма процентов, получаемых с инвестированных за границей капиталов, составлявшая прежде 50–60 млн. гульд., теперь не превышала 7–8 млн. гульд.^{1299}. Если правители того времени воображали, что смогут извлечь еще крупные средства из неисчерпаемого якобы голландского богатства, то они ошибались. Весной 1800 г., когда Батавская республика уже изнемогала под бременем налогов и вследствие упадка судоходства и внутреннего хозяйства, Бонапарт отправил в Амстердам генерала Мармона для заключения займа в 12 млн. ливр, либо под батавские рескрипции, либо под залог государственных имений, или за право вырубки леса. Но попытка не удалась: амстердамские банкиры не захотели развязать кошельки под тем предлогом, будто большие требования, предъявляемые к ним государством, не допускают таких сделок^{1300}.^[430]

Вполне понятно, что страна, о которой еще в 1791 г. банкир Хопе — человек, который должен был знать это, — говорил, что она расходует не более пяти восьмых, максимум — до трех четвертей своих доходов^{1301}, была в состоянии предоставлять чрезвычайно широкий кредит. Уже во времена Кромвеля Нидерланды получали деньги за 4% и давали их Кромвелю за 6%, а сменившему его королевскому правительству — за 6–8%.^{1302},[431] Такое положение по существу не изменилось и в позднейшее время. И данное нами выше описание, вовсе не претендующее на исчерпывающую полноту, показывает, в каком огромном объеме голландские капиталы вывозились за границу, даже если допустить, что часть этих займов могла покрываться английскими деньгами. В конце концов, как правильно замечал Гогель, такое хозяйство, основанное на стрижке купонов, оказывалось гибельным, а его продуктивность — исчерпанной. Если еще в 1802 г. одна торговая фирма в Амстердаме ссудила императору 700 тыс. гульд. на уплату процентов по займам^{1303}, то это свидетельствовало лишь о доверии к должнику, но предоставление в долг ненадежному должнику займа для уплаты процентов на непрочный и переобремененный долгами капитал никак нельзя было счесть правильным национальным финансовым хозяйством. То же можно сказать и относительно сделки амстердамского банкирского дома Браунсберга с саксонским королем, которому он ссудил в 1807 г. более чем 1 400 тыс. гульд. под залог драгоценных камней и жемчуга^{1304}. Можно считать установленным факт, что уцелевшие еще крупные капиталисты, а число таковых было, как мы видим, не так уж ничтожно, относились в общем с большой осторожностью к заграничным займам. К тому же положение вскоре изменилось в том смысле, что должниками, притом не самыми верными, сделались сами голландцы. -Сумма в 1 175 238 гульд., которую Генеральные штаты задолжали дому Ротшильда, пожалуй, еще с 1788 г., не была уплачена даже и в 1807 г.; позже эти долговые претензии наравне с остальными государственными долгами были снижены на одну треть^{1305}. Заключенный в 1809 г. амстердамскими банкирами Тейлером ван Халлом и Вильсом договор о займе в 3 млн. гульд. Вестфальскому королевству под обеспечение гарцских рудников и соляные промыслов^{1306} вовсе не удалось осуществить, потому что публика его не поддержала. Так же мало подписчиков нашлось в 1809 г.^{1307} для прусского займа в Амстердаме. Дания тоже вела в то время переговоры с Голландией об отсрочке остающихся за ней 8700 тыс. гульд., и голландским кредиторам пришлось покориться неизбежности^{1308}.^[432] Еще в 1813 г. пытались заключить в Голландии заем для Дании в 8 млн. фр. из 6% и под гарантию всех доходов государства и коронных драгоценностей; но заем не состоялся^{1309}.

Постепенно дал себя почувствовать недобор поступлений процентных платежей по займам. Швеция прекратила платежи уже в 1807 г., Дания, правда, выкупила долги своих Вест-Индских островов, но эти деньги лежали в сундуках в Лондоне. Испания вовсе не платила, так же как и Австрия^{1310}. В 1810 г. Голландия числила за Англией еще 10–12 млн. ф. ст. долга, причем проценты по этому долгу здесь тоже не поступали^{1311}.

Особенно много огорчений доставила своим кредиторам Австрия. После 1794 г. амортизация долга прекратилась под тем предлогом, что будто бы голландское правительство поддерживало мятежное движение в австрийских Нидерландах. В 1802 г. Австрия возобновила платежи, обещала также заплатить недоимки по процентам. Платежи производились по условию в Голландии и в голландской валюте, по твердому курсу. Но в конце 1804 г. императорским указом было постановлено впредь производить платежи в Вене и австрийской бумажной валютой по ее номинальной стоимости. Это означало не что иное, как замаскированное банкротство, и вызвало многочисленные возражения. Австрийское правительство ответило на них просьбой об авансировании 18–24 млн. Голландский посол в Вене Дирк ван Хогендорп выступал там в 1808 г. в качестве представителя кредиторов. Прежде чем думать о новом займе, голландские банкиры требовали гарантий, а именно залога государственных имений. Подавленное состояние австрийского правительства в предвидении новой войны сделало его сговорчивым; оно даже пожелало продать домены, на залог которых прежде не соглашалось: однако покупателей, пои тогдашних условиях, не находилось^{1312}. При том ужасном финансовом кризисе, который переживала Австрия, начиная с 1810 г., ей, видимо, не удалось заключить заем; о займе упоминается, но осуществлен он не был: в Голландии вовсе не доверяли австрийским бумажным деньгам^{1313}. Объявление банкротства в 1811 г. положило конец всем дальнейшим попыткам. Голландские кредиторы приняли участие в урегулировании австрийского государственного долга только после установления общего мира в 1817 г.

Если Наполеон был намерен ввести в Голландии налог на доходы от займов, приходилось во всяком случае считаться с их постоянным уменьшением^{1314}. Недостаток денег, естественно, усиливал нежелание участвовать в иностранных займах, и едва ли еще была необходимость в вышедшем в мае 1808 г. законе, которым вложение голландских капиталов в иностранные займы ставилось в зависимость от королевского разрешения^{1315}.^[433]

Политическое положение в Европе в конце XVIII столетия не могло, конечно, пройти бесследно и для амстердамской биржи. Учреждение, в такой степени зависевшее от международной политики и от кредита своей страны, не могло остаться нечувствительным к влиянию событий эпохи. Это проявлялось не только в изменении курса отечественных бумаг, о чем уже упоминалось выше, но и вообще во всем вексельном обращении. Уже весной 1780 г., когда англо-французская война сделала положение на море ненадежным, голландский курс векселей на Амстердам, которыми русские имели большей частью обыкновение расплачиваться в своих торговых сношениях с Западной Европой, стоял так низко, что при этом терялось 15–16%, а это не входило ни в русские, ни в голландские интересы^{1316}. Положение сильно ухудшилось, когда к Нидерландам приблизилась революционная война; голландский курс упал очень низко, и вексельные сделки, отчасти заменявшие на лейпцигской ярмарке денежное обращение, а для русских покупателей заключавшиеся преимущественно в векселях на Амстердам, были поставлены под сильную угрозу^{1317}.

На Михайловой ярмарке 1794 г. ввиду того, что банковские деньги не котировались, падение кредита Амстердама заставило оплачивать векселя наличными деньгами, впрочем с величайшей осторожностью^{1318}.

Как сильно мало-помалу упало доверие к голландским векселям и как отразилось на вексельном обращении передвижение экономического центра тяжести с Запада на Восток, станет ясным, если взглянуть на вексельное обращение известного берлинского банкирского дома того времени — Шиклера. Он издавна поддерживал оживленные денежные сношения с крупными центрами — Амстердамом, Лондоном, Гамбургом; с Амстердамом — отчасти в связи со своими крупными операциями по торговле сахаром.