Если, с одной стороны, торговый дух^[8] сглаживал все религиозные различия и свободу вероисповедания выдвигал в качестве условия успеха в делах и благосостояния^{57}. то, с другой стороны, он вообще в такой степени стал господствовать в мыслях и действиях нидерландцев, что накладывал свою печать на весь психический склад народа; с течением времени голландцы стали носиться с мыслью о том, что они являются единственными представителями всех добродетелей, свойственных торговому миру^{58}. Это убеждение поощрялось и укреплялось тем, что уже очень рано был официально провозглашен непререкаемый государственный принцип, что экономическое могущество всегда связано с экономической свободой^{59}.

Еще до заключения Утрехтской унии в 1579 г. в одном постановлении Генеральных штатов от 4 марта 1577 г. мы находим выражение, что воля штатов заключается в том, чтобы торговля была свободной^{60}. В одном своем плакате^[9] от 8 февраля 1645 г. Генеральные штаты открыто заявляли, что вся жизнь, благополучие и репутация государства Соединенных провинций зависит от судоходства, от заморской и прибрежной торговли^{61}. Это мнение постепенно все более укреплялось. После победоносного окончания войны за независимость, которая велась на протяжении почти 80 лет и во время которой, несмотря на опасности и заботы, вызывавшиеся столь длительной борьбой, торговые интересы лишь временами отступали на задний план, государство все более и более принимало характер всеобъемлющей торговой компании, в которую с распростертыми объятиями принимался в качестве участника всякий крупный капиталист^{62}.^[10] Рыхлая внутренняя структура, которая всегда была свойственна всему государственному организму республики и которая после Вестфальского мира получила еще более резкое выражение, лишь способствовало этому. Вот почему в последние дни республики, когда она очутилась в полной зависимости от Своей старшей французской сестры, парижский Комитет общественного спасения мог писать: эти семь провинций следует рассматривать «скорее как компанию купцов, чем как политическую державу»^{63}. Гипертрофия торгового духа имела, таким образом, своим результатом потерю уважения со стороны других народов.

Все эти свойства голландцев, составлявшие основу как их реальной силы, так и репутации, нашли свое высшее воплощение в городе Амстердаме, в его городских властях и в его населении. На всем протяжении существования республики здесь концентрировались как все ее преимущества, так и все ее теневые стороны. Здесь думали и заботились лишь о торговле^{64}.^[11] Почти каждый состоятельный горожанин был купцом или во всяком случае стремился стать им^{65}. Именно Амстердам составлял, хотя и часто оспариваемый, но все же несомненный центр нидерландского могущества и влияния внутри страны и за границей. Своему положению город был обязан внешним и внутренним причинам: как случайному стечению ряда благоприятных факторов, так и собственной упорной и настойчивой целеустремленной политике. При этом, конечно, и речи не было о какой-то предварительно намеченной экономической системе. Успехи Амстердама объясняются правильным учетом в каждом отдельном случае реального положения вещей и соответствующим его использованием.

Внешние факторы могущества Амстердама очень легко увидеть. Они базировались на экономическом преобладании, которое перешло к Амстердаму уже со времен средневековья. Конкурируя с другими торговыми городами, такими, как Хорн, Энкхёйзен, Кампен, Харлинген, Дордрехт и т. д., Амстердам вел внешнюю торговлю как на собственный счет, так и на комиссионных началах, причем часто определяющей была посредническая торговля. Эта торговля, поскольку она велась с отдельными странами, была преимущественно оптовой и была неразрывно связана с судоходством, а впоследствии со страховым делом и с промышленностью.

Торговля эта уже издавна не являлась для Амстердама чем-то новым. Уже в средние века голландские купцы вели оптовую торговлю отдельными товарами, как-то: зерном, шерстью^{66}. В первой половине XVI в. торговые сношения Амстердама значительно расширились. Доходы от сбора за взвешивание между 1531 и 1566 гг. более чем удвоились, а — от платы за место в гавани изменились в пропорции 3: 8, между тем как тарифы не повысились^{67}. В 1560 г. флорентинец Гвиччардини назвал Амстердам вторым после Антверпена торговым городом Нидерландов^{68}. В новый период, начавшийся с установлением республики Соединенных провинций, Амстердам еще более расцвел^[12]. В результате выпадения Антверпена из числа опасных конкурентов^[13] и переселения многих богатых капиталами и техническими знаниями деловых людей из Южных Нидерландов, положение Амстердама сильно упрочилось^[14]. Открытие рейсов в Ост- и Вест-Индию и в Бразилию послужило дальнейшей причиной возвышения Амстердама и превратило его в отношении торговли, капитала и кредита в неоспоримо самый могущественный город не только Нидерландов, но и всей Северной и Западной Европы.

Ведущая роль по сравнению с другими нидерландскими городами, которая принадлежала Амстердаму благодаря его капиталу, привела к тому, что на него падала большая часть общественных тягот провинций и государства; это усиливало его влияние, которое он всегда беспощадно использовал в своих интересах^[15].

Амстердам занял выдающееся положение уже благодаря своим размерам и большому объему потребления. Город, насчитывавший уже в 1622 г. свыше 100 тыс. жителей^{69}, представлял для того времени огромное скопление людей, что стимулировало развитие внутренней торговли и этим одним оказывало влияние, которого никак нельзя преуменьшать. Амстердам стал рынком не только для заграничных товаров, но не в меньшей мере центром оживленного внутреннего торгового оборота. Именно последний бросался прежде всего в глаза современникам в XVII и XVIII вв. и вызывал их удивление объемом торговой деятельности города. Оживленное судоходство по внутренним водам, многочисленность сходившихся здесь линий регулярного судоходства (beurtvaart)^[16], приток массы людей в город — все это давало картину оживленности, которая была совершенно неизвестна иноземцам: В Амстердаме постоянно проживало много иностранных купцов, которые в большей или меньшей степени смешивались с местным населением. В конце XVI в. из Антверпена в Амстердам перекочевало много ломбардцев. Здесь жило много купцов, об итальянском происхождении которых свидетельствуют их имена^{70}. Сюда надо еще прибавить зажиточных евреев, торговых агентов других государств и городов и беженцев. Подолгу проживали в городе также англичане и шотландцы. Шотландец Уильям Давидсон был в XVII в. одним из самых влиятельных купцов Амстердама^{71}.

Амстердам, однако, никогда не ограничивался простой торговлей, одним расширением своих коммерческих связей и интересов за границей. Город играл руководящую роль не только в торговле, но и в политике государства, при этом он полностью подчинял государственную политику торговым интересам. Все это привело к тесному переплетению внешней и внутренней торговой политики. Эту экономическую политику, в которой перемешивались мотивы внутреннего и внешнего порядка, город преследовал с такой беспощадностью, с таким забвением всех государственных интересов, которые не имеют себе равных. Тот самый город, который постоянно проповедовал и защищал свободу торговли, проявлял, когда дело касалось городской промышленности, цеховые и протекционистские тенденции. Во внешней политике господствовала беспринципность, и здесь все определялось лишь с точки зрения торговой заинтересованности. В Голландии высоко ценили теории, если они оказывались полезными для достижения определенных, часто весьма отдаленных целей (стоит только вспомнить Гуго Гроция и принцип «свободное судно — свободный груз»), но эти теории игнорировались тогда, когда приходилось принимать решения по вопросам экономической политики, исходя из условий суровой действительности.