«Но это у вас не пройдет, дудки, – так закончила миссис Билликин свой внутренний монолог, – я, слава Богу, не ваша ученица. Не доведется вам надо мной командовать, как над этой бедняжкой!» (подразумевая Розу).

С другой стороны, мисс Твинклтон, переодевшись и успокоившись, была теперь одушевлена кротким желанием всесторонне использовать ситуацию для назидательных целей и явить собой поучительный образец выдержки и тонких манер. Устроившись с рукодельной корзинкой у камина и удачно сочетая в этот момент обе фазы своего существования, она уже приготовилась вести легкую игривую беседу с небольшими вкраплениями полезных сведений из разных областей знания. И тут появилась миссис Билликин.

– Не скрою, сударыни, – сказала миссис Билликин, кутаясь в свою церемониальную шаль, – ибо не в моем характере скрывать свои мысли или свои поступки, – не скрою, я взяла на себя смелость зайти к вам, собственно, для того, чтобы выразить надежду, что обед вам понравился. Хоть и не повар с дипломами, а обыкновенная кухарка, все ж на таком жалованье, как я плачу, можно вознестись выше, чем просто жареное да пареное.

– Обед был очень хороший, благодарю вас, – сказала Роза.

– Имея привычку, – благосклонно начала мисс Твинклтон (она не добавила «хозяюшка», но ревнивое ухо миссис Билликин тотчас учуяло в ее голосе это недосказанное и уничижительное обращение), – имея привычку к обильной и питательной, но простой и здоровой пище, мы пока не нашли причин оплакивать наше отсутствие из древнего города и высокоупорядоченного дома, в котором жребий судил нам проводить до настоящего времени наши мирные дни.

– Уж я вам признаюсь, – сообщила миссис Билликин в приливе откровенности, – я сказала кухарке, – и вы согласитесь, мисс Твинклтон, что это необходимая предосторожность, – я ей сказала: раз молодая девица привыкла жить впроголодь, так надо ее приучать постепенно. А то, если сразу перескочить от пустых болтушек к тому, что у нас здесь считается хорошей жирной едой, и от скаредной бестолковщины к тому, что мы здесь называем порядком, так для этого нужно здоровье, какое редко встречается у молодых, особливо ежели оно у них подорвано пансионской кормежкой.

Как видите, миссис Билликин уже открыто выступила на бой против мисс Твинклтон, как против своего естественного врага.

– Не сомневаюсь, – бесстрастно проговорила мисс Твинклтон, как бы вещая с некоей отдаленной моральной возвышенности, – не сомневаюсь, что, делая эти замечания, вы руководствуетесь самыми лучшими намерениями. Но позвольте сказать вам, что они создают абсолютно извращенную картину действительности. И объяснить это я могу лишь крайним недостатком у вас сколько-нибудь правильной информации.

– Моя информиация, – отпарировала миссис Билликин, вставляя лишний слог для большей выразительности, одновременно вежливой и исполненной яда, – моя информиация, мисс Твинклтон, это мой собственный опыт, а уж это, говорят, самое верное. В юности меня определили в самый что ни есть аристократический пансион, и начальницей там была настоящая леди, не похуже вас, мисс Твинклтон, да и возрастом вроде вас, ну, может, на десяток годов помоложе, и от ихнего стола в мои жилы излился поток скудной крови, который там циркулирует и по сие время.

– Весьма вероятно, – уронила мисс Твинклтон все с той же отдаленной возвышенности. – И это, конечно, очень грустно. Роза, милочка, как подвигается ваша вышивка?

– Мисс Твинклтон, – церемонно обратилась к ней миссис Билликин, – прежде чем удалиться, как подобает настоящей леди после эдаких намеков, дозвольте спросить вас, тоже как настоящую леди: должна ли я это так понимать, что в моих словах сомневаются?

– Мне неизвестно, на чем вы основываете подобное предположение… – начала было мисс Твинклтон, но миссис Билликин не дала ей продолжать:

– Вы только не кладите мне в уста разных предположений, каких я сама туда не положила. Вы умеете красно говорить, мисс Твинклтон, да ведь того от вас и ждут, за то вам и денежки платят. Ну а я за ваше красноречие платить не собираюсь, мне оно без надобности, я желаю, чтоб мне ответили на мой вопрос.

– Если вы имеете в виду слабость вашего кровообращения… – снова начала мисс Твинклтон, и снова ее оборвали:

– Я такого не говорила.

– Хорошо. Если вы имеете в виду скудость вашей крови…

– Которая вся взялась из закрытого пансиона, – беспощадно уточнила миссис Билликин.

– То мне остается только поверить, на основе собственных ваших утверждений, что ваша кровь действительно чрезвычайно бедна. И так как это печальное обстоятельство, по-видимому, сказывается и на вашей беседе, я вынуждена добавить, что все это в целом весьма прискорбно, и было бы крайне желательно, чтобы ваша кровь была несколько богаче. Роза, милочка, как подвигается ваша вышивка?

– Хм! Прежде чем удалиться, мисс, – обратилась миссис Билликин к Розе, высокомерно игнорируя мисс Твинклтон, – я желаю, чтоб мы с вами друг друга поняли. Отныне, мисс, я буду обращаться только к вам, и ни к кому другому. Для меня тут больше нет никаких пожилых леди, никого старше вас, мисс.

– Весьма желательное устройство, – заметила мисс Твинклтон.

– И это, мисс, не потому, – с саркастической усмешкой сказала миссис Билликин, – что я имею в своем хозяйстве ту знаменитую мельницу, на которой, я слышала, можно старую деву перемолоть в молоденькую (кое-кому это было бы очень кстати), но потому, что я впредь ограничиваю себя только вами.

– Когда у меня будет какая-либо просьба к хозяйке этого дома, – пояснила мисс Твинклтон с величавым спокойствием, – я сообщу свое пожелание вам, Роза, милочка, а вы, надеюсь, не откажете в любезности передать его по назначению.

– Разрешите с вами проститься, мисс, – ласково и вместе с тем несколько официально заключила миссис Билликин. – Так как теперь, на мой взгляд, вы здесь одна, я могу пожелать вам доброй ночи и всего наилучшего, не обременяя себя необходимостью выразить свое презрение некоему индивидууму, состоящему, к несчастью для вас, в близких с вами отношениях.

Метнув эту парфянскую стрелу, миссис Билликин удалилась шагом, полным грации, и с этого времени Роза оказалась в незавидном положении волана между двумя ракетками. Ни одно домашнее дело не могло осуществиться без предварительного бурного состязания. Так, ежедневно встающий вопрос об обеде разрешался в следующем порядке: мисс Твинклтон (в присутствии всех трех участниц дискуссии) говорила Розе:

– Может быть, вы спросите, дорогая моя, хозяйку этого дома, нельзя ли изготовить нам на обед жаркое из молодого барашка или, на худой конец, жареную курицу?

На что миссис Билликин с жаром отвечала Розе (хотя та не промолвила ни слова):

– Кабы вам, мисс, чаще случалось кушать мясное, вам бы и в голову не пришло требовать в эту пору молодого барашка. Во-первых, потому, что молодые барашки все уже стали старыми баранами, а во-вторых, есть же определенные дни для забоя скота, не всякий день найдешь в лавках свежее мясо. А уж что до жареной курицы, так, я думаю, они вам и так надоели, тем более если вы сами их покупали, так брали небось самую старую да самую тощую, с задубевшими ногами, ради дешевизны! Нет уж, мисс, надо получше соображать. Приучаться надо к хозяйству. Придумайте что-нибудь другое.

На эти советы, преподанные с кроткой снисходительностью умудренной опытом и рачительной хозяйки, мисс Твинклтон отвечала, краснея:

– Так, может быть, моя дорогая, вы предложите хозяйке этого дома изготовить утку?

– Ну уж, мисс! Вы меня удивляете! – восклицала миссис Билликин (Роза по-прежнему не говорила ни слова). – Тоже придумали – утку! Уж не говоря о том, что сейчас на них не сезон, но мне просто больно видеть, что вам-то самой достается из этой утки. Потому что грудка – а это ведь в ней единственный мягкий кусочек – всегда идет я уж не знаю куда, а у вас на тарелке только и бывает что кожа да кости! Нет, мисс, этак не годится. Думайте больше о себе, а не о других. Выберите блюдо, какое поплотнее – ну, например, сладкое мясо или баранью отбивную, – что-нибудь такое, из чего и вам бы могла перепасть равная доля!