— У меня, кажется, есть кое-что, что может помочь в проблеме с экзоскелетами.

В ответ услышал только стон.

— Максим. Ну раннее утро же, нормальные люди ещё спят. Что же ты за человек то такой? Что там опять случилось?

— Ладно, ладно. — Я действительно не смотрел на время, а учитывая, что генерал человек занятой, вполне мог работать всю ночь. — Сбрось мне пожалуйста номер Кравцова, я кажется нашел потенциальное решение нашей проблемы.

Сбросив вызов, дождался прихода сообщения и перекинул фармацевту.

— Вот. Это доктор Кравцов, он занимается разработкой технологий экзоскелетов усиливающих пользователей. Наравне с твоими препаратами для увеличения характеристик — это наша будущая надежда на победу в войне. Проблема в том, что материал экзоскелетов не выдерживает запредельных усилий, которые могут выдавать развитые пользователи и если получится совместить эту вашу технологию с идеально стабильным топологическим узлом, или как ты там обозвал, то это в очередной раз изменит всё. Но мы отвлеклись, поэтому пожалуйста, продолжай.

Ошеломлённый моим натиском, Хартнет, действуя слегка заторможено, сохранил контакт, клятвенно пообещав сегодня же выйти с Кравцовым на связь и продолжил объяснять мне про достигнутые успехи.

— Так вот… Один из наших учёных с навыком анализа может проникнуть очень глубоко в суть вещей. Ты же знаешь, что в нашей вселенной всё состоит из струн?

Я кивнул.

— Да, волновая теория. Её истинность доказали буквально пару лет назад. Помню я, шума было очень много. Тогда ещё Нобелевку за неё получил какой-то странный физик из Пасадены. Мелдон Тупер вроде? Он ещё премию получал в футболке с супергероями.

— Да. — Кевин кивнул. — Жаль, он не пережил всего происходящего. Светлая была голова, хоть и с прибабахами. В общем, всё в нашей вселенной состоит из струн, и они вибрируют в определённых частотах и последовательностях.

— В том числе и эта шкура?

— Да, говорю же, всё. Абсолютно вся материя, в том числе и я и ты. Но с одним нюансом. В изученном спектре он обнаружил запрещённую моду, колебание которое её идеальная симметрия не может совершить.

Я потёр переносицу. Если уж я со своим прокачанным интеллектом не могу толком сообразить о чём он говорит, то кто вообще эти учёные блин, способные на такую заумь? Хотя я же уже не раз размышлял, что количество интеллекта в характеристиках на сам собственно интеллект никак не влияет. Это скорее способность быстрой обработки информации, хорошая проводимость синапсов, идеальная память и прочее. Без большой научной базы, сотен изученных работ предшественников, сведённых в единую базу, привычки думать определённым образом и предрасположенности, можно хоть пять тысяч интеллекта иметь и остаться дуболомом. Просто быстро соображающим, но на своём, примитивном уровне. Как огреть кого-нибудь оглоблей или затащить подругу в койку.

— Так, продолжай. — Попросил я его. — Только если можно, с аналогиями. А то я далёк от таких материй.

— Хорошо. — Он снова задумался, а потом улыбнулся, видимо придумав как разъяснить. — Любой материал представляет из себя нечто вроде решётки с шариками на местах пересечений. Законы физики прямо запрещают определённые типы колебаний в таких системах, так как они несовместимы с трансляционной симметрией решётки. Ибо для того, чтобы совершить это конкретное колебание, соседним атомам в решётке пришлось бы двигаться в противофазе или по разным траекториям, что немедленно создало бы напряжение сдвига между элементами и вызвало локальное изменение межатомных…

— Стоп, стоп, стоп… — Притормозил я его. — А ещё проще?

Хартнет тяжело вздохнул.

— Ну если совсем упростить, то это словно строй из идеально выравненных солдат, стоящих плечом к плечу. Приказ «шаг на месте» они выполнят легко, так они могут колебаться, а вот приказ «каждому второму солдату шагнуть вперёд, а остальным вбок» сломает строй, превратив его в нечто совершенно другое. Это будет уже не идеально стабильный топологический узел, а хрень на палочке.

Я наконец выдохнул. Так всё стало значительно понятней. Правда, как они это сделали? Не отдавали же по-настоящему всякие приказы и прочее. Я даже представил себе на секунду эту картинку со стоящими людьми в белых халатах, кричащих на шкуру матки витроглотов. Сюрреализм да и только.

— Ладно. С этим разобрались. Так как вы всё-таки извлекли из неё биологический материал?

— Всё просто и сложно одновременно. Мюоны. Это тяжёлые аналоги электронов, идеальные в конкретной ситуации. Они слабо взаимодействуют с любым веществом, не вызывают нагрева, но могут передавать импульс ядрам. Когерентным пучков мюонов, настроенным на точную частоту запрещённой моды облучили микроскопическую точку и это индуцировало невозможное колебание. В один короткий момент материал в точке вёл себя как обычная материя, пусть и сверхплотная, и мы сумели получить образец.

Так… Чувствую мы уже близко к концу этой странной лекции. Которая почему то проходит утром и от моего же подчинённого.

— Мюоны? — Переспросил я, чувствуя, как мои познания в физике трещат по швам. — Это что-то из области ускорителей частиц? Вы что, летали в Швейцарию?

Кевин улыбнулся.

— Да. Хотя как Швейцарию, ведь страны такой то уже нет. Ускоритель, способный генерировать когерентный пучок мюонов с нужными параметрами — это установка размером с небольшой город и бешеным энергопотреблением. По счастью, большой адронный коллайдер уцелел. Сложнее всего было затащить шкуру на подвальные этажи, и мы слегка наломали дров в процессе, но справились. А когда наконец всё вышло, главным открытием стали эпигенетические маркеры.

Я не удержался и выдохнул. Сложно с этим учёными. Сыпят малопонятными словами, а ты стой и думай, то ли он просто чихнул, то ли рассказал про научную штуку.

— В чём? — Снова попросил я чуть больше подробностей.

— Эпигенетические маркеры — они же, инструкции по сборке. По сути, генетический код витроглота содержит в себе инструкции о том, «что строить», «как строить» и даже «из чего строить при недостатке стандартных материалов». Это идеальная машина для утилизации и преобразования органики. Абсолютно всеядна и невероятно эффективная. Но главное — её код изначалььно содержит в себе механизмы управления.

Это в принципе я и предполагал. Как мне говорили, витроглоты — это искуственно выведенные создания, пожравшие своих создателей. Но никто, нигде и никогда не мог подобрать к ним ключик. Если Кевин справился с этим, то ему впору отливать статую из цельного золота. Причём при жизни.

— Продолжай.

— Их поведение, и их инстинкты прописаны как программный код. И этот код можно не только читать, но и теоретически — переписывать.

В лаборатории на секунду воцарилась тишина.

— Я же правильно понимаю, что вы уже добились некоторых успехов? — Тихо произнёс я. — По крайней мере, твой вид вовсю говорит об этом.

Кевин кивнул, улыбаясь во весь рот. Он повернулся и прошёл вглубь своей лаборатории, к массивному сейфу, встроенному в стену. Биометрические сканеры, коды, ещё один сканер сетчатки. Сейф открылся, и внутри, в стеллажах, лежали пробирки с разноцветными жидкостями. Но учёный не обратил на них внимания. Он наклонился, и из самого низа, из специального отсека, вытащил небольшой контейнер, тускло-серый, сделанный из какого-то композитного материала, похожего на керамику. Размером с обувную коробку.

Он поставил его на ближайший стол. Я подошёл ближе.

— Первое поколение.

Хартнет нажал на едва заметные панели по бокам контейнера. Раздался мягкий щелчок. Крышка приподнялась на миллиметр, и из-под неё вырвалась струйка холодного пара. Кевин снял крышку полностью.

Внутри, в небольшом углублении, лежал витроглот. Почему-то синего цвета, крошечный, не больше апельсина по размеру.

Я не мог оторвать глаз. Это было одновременно прекрасно и ужасно. Символ смерти, лежащий чуть ли не в коробке от обуви.

— Мы клонировали его из полученного нанограмма биоматериала. — Тихо, словно боясь пробудить монстра, объяснял Кевин. — Честно говоря, процесс был невероятно сложным. Пришлось создать искусственную утробу, через которую постоянно пропускали потоки чистой органики: синтетические аминокислоты, липиды. Зародыш витроглота рос, а мы в это время учились с ним разговаривать на языке его эпигенетики.