— Отчаянный разбойникъ! Я зналъ, что это будетъ! воскликнулъ испуганный Тротъ. — Я всегда говорилъ моему батюшкѣ, что лишь только онъ отправитъ меня въ эту экспедицію, а Гунтеръ станетъ преслѣдовать меня какъ странствующій жидъ. Плохо дѣло жениться по приказанію и безъ согласія невѣсты! Что подумаетъ обо мнѣ Эмми, если явлюсь передъ ней, едва переводя духъ, убѣгая отъ этой адской саламандры! Что я стану дѣлать теперь! Что могу я сдѣлать! возвратиться въ Лондонъ значитъ навсегда потерять свою репутацію — лишиться невѣсты и, что еще болѣе, лишиться капитала. Если поѣхать къ Броуну въ дилижансѣ, то вслѣдъ за мной явится и Гунтеръ на почтовыхъ; если отправиться на это мѣсто, на это Стиффонсъ-Акръ (вторичный трепетъ), значитъ заранѣе считать себя убитымъ… Я видѣлъ своими глазами, какъ этотъ человѣкъ, стрѣляя въ цѣль, изъ шести выстрѣловъ пять разъ сряду попадалъ во вторую петлю жилета, надѣтаго на чучелу, и если не туда, то непремѣнно въ голову. — И съ этимъ утѣшительнымъ воспоминаніемъ мистеръ Александеръ Тротъ снова воскликнулъ;- что я стану дѣлать!

Продолжительны и грустны были размышленія его въ то время, какъ онъ, закрывъ руками лицо свое, придумывалъ, какое бы предпринять ему лучше средство. Умственная подорожная его приказывала въ Лондонъ. Но при этомъ онъ вспомнилъ о гнѣвѣ своего родителя и о потерѣ приданаго, которымъ старикъ Броунъ обѣщалъ наполнить сундуки сына старика Трота. Вслѣдъ за тѣмъ на той же подорожной ясно отличались слова: «въ мужъ Броуна»; но вызовъ Гораса Гунтера звучалъ въ ушахъ его, и кровавыя слова: «Стиффонсъ-Акръ», вертѣлись передъ его глазами. Наконецъ въ головѣ мистера Александера Трота созрѣлъ слѣдующій планъ.

Первымъ и самымъ главнымъ дѣломъ онъ поставилъ отправить въ гостинницу «Синій Левъ и Согрѣватель Желудка» лакея съ приличной запиской къ мистеру Герасу Гунтеру, въ которой увѣдомлялъ, что жаждетъ уничтоженія своего врага и поставитъ себѣ за особенное удовольствіе непремѣнно убить его завтра поутру. Потомъ онъ написалъ другое письмо и потребовалъ другого лакея: въ гостинницѣ ихъ была пара. Въ дверяхъ его нумера послышался легкій стукъ.

— Войдите, оказалъ мистеръ Тротъ.

И вслѣдъ за этими словами мужчина съ огромной рыжей головой и однимъ глазомъ въ этой головѣ втащилъ въ комнату туловище и ноги, которымъ принадлежала рыжая голова, и мѣховую шапку, принадлежавшую рыжей головѣ.

— Ты здѣсь, кажется, верхній лакеи? спросилъ мистеръ Тротъ.

— Да, верхній, отвѣчалъ голосъ изъ кипорнаго футляра съ перламутровыми пуговками:- то есть, я надъ-лакей, или лакей, который принадлежитъ всему заведенію; а другой лакей нанимается уже мною и бѣгаетъ отсюда по равнымъ порученіямъ; я зову его подъ-лакеемъ или полъ-лакеемъ.

— Ты вѣрно изъ Лондона? спросилъ мистеръ Тротъ.

— Изъ извощиковъ, былъ лаконическій отвѣтъ.

— Почему же ты теперь лакеемъ? сказалъ мистеръ Тротъ.

— Соскучился — женился.

— Знаешь ли ты домъ здѣшняго судьи? спросилъ Тротъ.

— Какъ не знать! отвѣчалъ надъ-лакей, бросая значительный взглядъ кривымъ своимъ глазомъ, какъ будто онъ имѣлъ довольно важную причину помнить этотъ домъ.

— Какъ ты думаешь, можешь ли ты доставать туда вотъ это письмо?

— Ничего нѣтъ легче.

— Но это письмо, сказалъ Тротъ, судорожно протягивая безобразную записку въ одной рукѣ и пять шиллинговъ въ другой: — это письмо безъименное.

— Какое? спросилъ надъ-лакей.

— Безъименное: судья не долженъ знать, отъ кого оно.

— О, понимаю! отвѣчалъ кривой, подмигивая глазомъ, но не обнаруживая ни малѣйшаго нерасположенія принять на себя порученіе; — понимаю: маленькое предостереженьице… гм! — И глаза его начали блуждать по комнатѣ, какъ будто отъискивая потайного фонаря и фосфорическихъ спичекъ. — Но послушай, продолжалъ онъ, прекращая поиски и устремляя единственный глазъ свой на мистера Трота: — я долженъ вамъ сказать, что онъ нашъ адвокатъ, нашъ судья и кромѣ того застрахованъ въ графствѣ. Если у васъ есть какое нибудь зло противъ него, то пожалуста вы не сожгите дома его, хотя я знаю, что лучшей милости вы не могли бы сдѣлать ему.

И надъ-лакей внутренно захохоталъ.

Еслибъ мистеръ Александеръ Тротъ находился въ какомъ нибудь другомъ положеніи, то первымъ его дѣйствіемъ было бы вытолкать, этого человѣка изъ комнаты. При этомъ же случаѣ мистеръ Тротъ ограничился тѣмъ, что удвоилъ плату за груды и объяснилъ, что письмо его имѣетъ цѣль предотвратить нарушеніе спокойствія. Надъ-лакей удалился, выразивъ торжественную клятву сохранить тайну, и мистеръ Александеръ Тротъ принялся за жареную камбалу, за телячьи котлеты, мадеру и пирожное съ гораздо большимъ спокойствіемъ, чѣмъ въ первую минуту по полученіи вызова Гораса Гунтера.

Между тѣмъ пріѣхавшая въ лондонскомъ дилижансѣ лэди едва только заняла двадцать-пятый нумеръ и сдѣлала нѣкоторыя измѣненія въ дорожномъ туалетѣ, какъ тотчасъ же отправила письмо къ Джозефу Овертону, дворянину, прокурору и велико-вингльбирійскому мирному судьѣ. Она просила въ этомъ письмѣ немедленной помощи въ весьма важномъ и нетребующемъ отлагательства дѣлѣ. Конечно, при подобномъ требованіи почтенный судья не терялъ ни минуты времени. Послѣ страшно изумительныхъ взглядовъ и восклицаній: «ахъ, Боже мой! что же это значитъ!», и прочихъ выраженій, въ которыхъ ясно обнаруживалось его удивленіе, онъ, въ своей маленькой конторѣ, снялъ съ гвоздика широкополую шляпу и торопливо побрелъ по улицѣ Гай въ Вингльбирійскій Гербъ, гдѣ хозяйка дома и толпа услужливыхъ лакеевъ проводили его по лѣстницѣ, къ дверямъ двадцать-пятаго нумера.

— Просите джентльмена сюда, сказала лондонская леди, въ отвѣтъ на извѣщеніе передового лакея.

И джентльмену отворили дверь.

Лэди встала съ дивана; судья выступилъ шага на два отъ дверей, и потомъ, какъ будто съ общаго согласія, оба они остались неподвижны. Судья видѣлъ передъ собой веселую, пышно одѣтую женщину, лѣтъ сорока отъ роду; а лэди смотрѣла на лоснистаго мужчину годами десятью старше ея, въ черныхъ «невыразимыхъ», въ черномъ сюртукѣ, въ черномъ галстукѣ и въ черныхъ перчаткахъ.

— Миссъ Джулія Маннерсъ! воскликнулъ наконецъ судья: — вы удивляете меня!

— Съ вашей стороны, Овертонъ, это весьма нехорошо, отвѣчала миссъ Джулія: — я знаю васъ очень давно и ваши поступки нисколько бы не удивили меня; почему бы и вамъ не оказать мнѣ подобнаго привѣта?

— Но убѣжать, дѣйствительно убѣжать, съ молодымъ человѣкомъ! возразилъ судья.

— Надѣюсь, однако, вы не захотѣли бы, чтобы я убѣжала со старикомъ, хладнокровно замѣтила лэди.

— И потомъ просить меня, — меня именно изъ всѣхъ людей въ цѣломъ мірѣ,- меня, человѣка солидныхъ лѣтъ и наружности, вѣрнаго судью города, — просить о томъ, чтобы я былъ сообщникомъ вашего плана! угрюмо восклицалъ Джозефъ Овертонъ, опускаясь въ кресло и вынимая изъ кармана письмо миссъ Джуліи, какъ будто для того, чтобъ подтвердитъ свои замѣчанія.

— Послушайте, Овертонъ, нетерпѣливо отвѣчала лэди:- въ этомъ дѣлѣ я требую вашей помощи, и должна имѣть ее. При жизни того бѣдняжки, мистера Корнберри, которому…. которому….

— Которому предстояло жениться на васъ, но который не женился, потому что вздумалъ сначала умереть, и который оставилъ вамъ все свое состояніе, не обремененное его присутствіемъ, подсказалъ судья саркастическимъ шопотомъ.

— Правда ваша, отвѣчала миссъ Джулія, слегка покраснѣвъ: — но замѣтьте, что при жизни мистера Корнберри состояніе его было обременено вашимъ управленіемъ; я до сихъ поръ удивляюсь, какимъ образомъ чахотка поразила самого господина, а не его состояніе. Вы помогли себѣ тогда, — скажите мнѣ теперь.

Мистеръ Джозефъ Овертонъ былъ человѣкъ опытный и кромѣ того хорошій адвокатъ; а въ то время, какъ нѣкоторыя неясныя воспоминанія о двухъ-трехъ тысячахъ фунтовъ, присвоенныхъ по ошибкѣ, пробѣжали въ его головѣ, онъ пробормоталъ что-то невнятное, кротко улыбнулся и нѣсколько секундъ соблюдалъ глубокое молчаніе.

— Что же вы хотите дѣлать? спросилъ онъ наконецъ.

— Сейчасъ я вамъ скажу, отвѣчала миссъ Джулія. — Я скажу вамъ въ трехъ словахъ. Безцѣнный мой лордъ Питаръ…