Встреча началась ровно так, как боялась Алиса. Крохотная прихожая. Мама, Галина Петровна, в парадном, но вышедшем из моды жакете. Папа, Сергей Иванович, в застиранной рубашке. Немая тряска руки. Запах тушеной капусты.
— Ну, проходите, располагайтесь, — сказала мать, и её голос прозвучал как вызов.
Они уселись в гостиной. Началось тягучее, мучительное молчание. Алиса пыталась заполнить его фразами о погоде. Отец молча смотрел в окно, мать перебирала край скатерти. Алиса чувствовала, как рушится мост между мирами.
И тогда Марк заметил на балконе предмет, выпадавший из бытового пейзажа. Длинную, пыльную картонную трубу на треноге.
— Это… телескоп?
Сергей Иванович медленно повернул голову.
— Рефлектор системы Ньютона. Самодельный. Давно не пользовался.
— Вы его сами собрали? — в голосе Марка прозвучал неподдельный интерес.
— В девяносто втором. Когда всё рухнуло, а звёзды — остались. Хотите посмотреть?
— Очень.
Алиса и мать остались сидеть, слушая, как за стеклянной дверью два мужских голоса начинают оживлённую беседу о линзах, искажениях и самодельных монтировках.
Галина Петровна фыркнула.
— Нашёл собеседника. Полвека эту фигню на балконе держит, никому не нужна. А тут — на тебе.
Но Алиса видела, как уголок её губ дрогнул в удивлении.
Через полчаса они вернулись. Лицо отца было оживлённым.
— Сергей Иванович показывал мне чертежи усовершенствованной монтировки, — сказал Марк, и в его глазах горел знакомый азарт. — Гениально просто. На коленке, но гениально.
За ужином ледяная стена растаяла. И тогда Галина Петровна начала вторую часть испытания.
— Так, Марк. Чем, говорите, занимаетесь?
— Бизнес. Управляю компанией.
— Ясно. Дела, цифры. А для души-то что? Книжки какие читаете? Или всё больше эти… финансовые отчёты?
Алиса замерла. Это был прямой выстрел.
Марк помолчал, отрезая кусок котлеты.
— Читаю, конечно. В последнее время перечитывал «Мастера и Маргариту». Каждый раз нахожу что-то новое.
— Хм. А из поэзии?
— Люблю Мандельштама. Его плотность, эту… кристаллическую решётку стиха. А из зарубежных — Фроста.
— Бродского? — мама прищурилась.
— Читал. Уважаю. Но он для меня часто слишком… холодный монолог. Мне ближе диалог. Или с самим собой, как у Цветаевой.
— Цветаеву читали. А Ахматову?
— «Реквием». Больше ничего, к стыду своему, не помню. Но «Реквием»… его забыть нельзя. Это — свидетельство.
Он говорил без пафоса, честно, с признанием пробелов. Галина Петровна молча доела котлету. Потом вдруг спросила:
— А Бабель? «Конармия»?
Марк честно покачал головой.
— Нет. Не читал. Стоит?
— Стоит, — сказала мать, и в её голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — Если хотите понять, из чего здесь, у нас, всё на самом деле сделано. Я вам дам почитать.
И, к шоку Алисы, она встала, сняла с полки потрёпанный том и положила его рядом с тарелкой Марка.
После ужина, когда отец утащил Марка смотреть чертежи, мать мыла посуду, а Алиса вытирала.
— Ну что? Приговор?
Мать долго молчала, скребя сковороду.
— Хвастуном не оказался. И подлизой — тоже. В глазах не пусто. Работа у него, видно, умная, раз он твоего отца за полчаса разговорил.
— А то, что он… не всё читал?
— А кто всё читал? Главное — не врал. И слушать умеет. Видела, как он на Бабеля отреагировал? Не кивнул из вежливости. Спросил: «Стоит?» Значит, мозги на месте.
Она не договорила, с силой поставила тарелку на сушилку.
— …ладно. Пусть приезжает. Только скажи, чтоб в следующий раз цветов не тащил. Лучше пирог какой. Или книгу, если умная попадётся.
Когда они уезжали, Сергей Иванович молча пожал Марку руку, но задержал её на секунду дольше.
— Заходите. По телескопу что придумаю — покажу.
А Галина Петровна сунула Марку в руки свёрток в газете.
— Вот. Пирожки с капустой. Дорогой, я смотря, у вас в Москве с нормальной едой туго. И книгу не потеряйте.
В машине Марк выдохнул, будто сбросил с плеч мешок цемента.
— Ну? Я выжил?
Алиса смотрела на его профиль, на том Бабеля и свёрток с тёплыми пирожками на заднем сиденье.
— Ты не просто выжил. Ты… ты в него вошёл. В мой мир. Не пытаясь его купить или перекрасить. Ты просто вошёл и сел за стол. Как свой.
— А иначе как? Это же твой мир. И если я хочу быть с тобой, мне в нём должно быть место. На твоих условиях.
Он завёл машину. Алиса прижалась лбом к стеклу. Внутри у неё что-то перевернулось и встало на место. И в этом простом уважении было больше силы и настоящей близости, чем в любых страстных клятвах. Её мир, казавшийся уязвимым, обрёл новую прочность. И пирожки с капустой на заднем сиденье пахли не просто едой. Они пахли миром.
Глава 46. Точка невозврата
Петербург встретил их хмурым, но уже по-апрельски мягким небом. Возвращение в свою квартиру было похоже на вдох полной грудью.
Алиса с головой ушла в работу. Заказы в бюро пошли после того скандала — парадоксальным образом, дурная слава сработала как мощнейшая реклама. К ней теперь обращались те, кто ценил не только профессионализм, но и характер. Она взяла в помощь молодую, талантливую выпускницу филфака, Лену, и тот факт, что теперь она была не только переводчиком, но и наставником, наполнял её особой гордостью.
Марк же окончательно обосновался в Петербурге. Его московский офис превратился в филиал, а головной теперь действительно располагался в старинном доме напротив «Подписанта». Он шутил, что его главный логистический актив теперь — это пешеходный переход между их двумя зданиями.
Однажды вечером Марк сказал, глядя куда-то мимо неё:
— Мне нужно съездить в Лондон. На неделю. Переговоры по новому контракту.
— Ну, съезди. Только не покупай там эту противную мармеладку. И чай — только наш, с бергамотом.
— Алиса, — он положил руку ей на ладонь. — Это важные переговоры. С очень серьёзными людьми. И… я хочу, чтобы ты поехала со мной.
Она замерла.
— Я? Зачем? Я в твоих контрактах не разбираюсь.
— Не как юрист. Как… моя точка отсчёта. Ты помнишь, что было в Москве? Как ты стояла там и была собой. Мне это придавало сил. Заземляло. Я хочу, чтобы ты была рядом. В самый важный момент.
Просьба была неожиданной и очень серьёзной. Он признавался, что нуждается в ней не как в любимой женщине, ему нужна поддержка, её внутренний стержнь.
— Я не буду сидеть в номере отеля, Марк.
— Знаю. У тебя будет своя программа. Британский музей, букинисты, театры. А вечером… если захочешь, придёшь на ужин с партнёрами. Если не захочешь — поедим вдвоём в пабе.
— Это не ответный ход после Москвы? Чтобы показать меня своему зарубежному кругу?
— Нет. Это — моя личная страховка. Чтобы я не забыл, зачем всё это затеваю.
Она поехала.
Лондон встретил их безразличной вежливостью. Марк пропадал на встречах. Алиса отправилась в своё плавание. Она бродила по залам Национальной галереи, стояла в очереди за билетами в театр «Глобус», находила крошечные книжные магазины на задворках Ковент-Гардена, где пахло старым переплётом и историей. Она была счастлива в этом одиночестве, в этой свободе быть просто туристом, впитывающим культуру. Но вечером, возвращаясь в отель, она ловила себя на мысли, что ждёт его рассказ. Что её собственные впечатления обретали полноту, только когда она мысленно делилась ими с ним.
На третий день, после особенно напряжённых переговоров, Марк попросил её прийти на ужин.
— Будет неформально. Только ключевые люди.
Алиса надела простое, но безупречное чёрное платье. Никаких кричащих деталей. Только она, её прямая спина и спокойный взгляд.
Ресторан был таким, где главное — не интерьер, а клиентура. За столом в укромном уголке сидели трое: сам Марк, пожилой, с лицом мудрой лисы британец сэр Джеймс, и его дочь — леди Эвелин, женщина лет сорока с острым, оценивающим взглядом и безупречными манерами.
