Потом Свиблов опустил руку. Отвернулся. И пошёл прочь – не быстро, не медленно. Ровным шагом человека, который запомнил всё и не забыл ничего.

– Кажется, он не знает, – я повернулся к Папе, когда фигура лейтенанта растворилась за контейнерами.

– Заткнись, мажорчик, – отрезал Папа. Тихо. Без обычной ругани. Это было хуже.

– Но догадывается, что как-то странно он получил дыру в собственной шкуре в том бою, – сказал Капеллан, и его голос звучал как обычно – ровно, негромко. Но в глазах стояло нечто такое, отчего я предпочёл послушаться и заткнуться.

Тему закрыли. Пока.

Дежурный высунулся из окошка:

– Рычков! Полковник на связи. Примет через пять минут.

Папа кивнул мне:

– Пошли со мной. Остальные – ждите здесь. Жгутиков, если кто-нибудь из вас влипнет во что-нибудь за эти пять минут…

– Сержант, обижаете, – сказал Толик. – За кого вы нас принимаете?

– За тех, кого приходится вытаскивать из неприятностей чаще, чем я меняю носки, – буркнул Папа, постепенно входя в роль отца-командира. – Пошли, Васильков.

Штабной модуль изнутри – одноэтажный, стальной, утилитарный. Прохлада кондиционера ударила по лицу как компресс. Гудение серверов, запах кофе и нервов. Робот-секретарь он же адъютант Кнутова – молча кивнул на дверь кабинета.

Кнутов сидел за столом.

Стол – тот же, завален планшетами, бумагами и пустыми стаканами. Голограмма карты Новгорода-4. Полковник – тот же: жилистый, одноглазый, с лицом, вырубленным из дерева, которое забыли отшлифовать. Но я заметил – вокруг единственного глаза залегли новые морщины. Густые, глубокие. Не от старости, а от бессонницы и решений, которые стоят людских жизней.

Он поднял голову. Посмотрел на Папу. Потом – на меня.

Пауза.

– Рычков, – сказал Кнутов, показывая на циферблат часов.

– Виноват, господин полковник. Транспорт…

– Знать не хочу. – Кнутов поднял ладонь. – Рапорт уже лежит. Разберусь после погрузки. Если доживём.

Папа вытянулся:

– Есть, господин полковник!

Кнутов перевёл взгляд на меня. Его единственный глаз – карий, тяжёлый, как свинцовый грузик – остановился надолго. С тем выражением, которое я видел у него лишь однажды: когда он рассказывал мне о моём отце и о том, как меня отправили на Новгород, чтобы я не вернулся живым.

– Васильков, – произнёс он. – Ты.

– Я, господин полковник.

– Я же подписал тебе характеристику. Положительную. Тебя должны были демобилизовать. Из моего батальона. – Каждую фразу он отчеканивал, как гвоздь вбивал. – И вот ты снова стоишь здесь и мозолишь мне глаз.

– Так точно.

– Зачем припёрся?

Я мог бы рассказать про ушкуйников, про Ташу, про бесконечные попытки убийства, объяснить, что на Новгороде-4 с богомолами безопаснее, чем на Новой Москве. Но Кнутов был не тем человеком, которому нужны длинные объяснения.

– Здесь мои друзья, – сказал я.

Кнутов посмотрел на Папу. Папа смотрел в стену.

– Доброволец, значит.

– Так точно.

Что-то сдвинулось в его лице – не потеплело, нет. Но стало чуть менее каменным.

– Ну, мне лишние бойцы не помешают. Особенно сейчас. – Он встал из-за стола, подошёл к карте и ткнул пальцем в орбитальную схему Новгорода-4, в россыпь точек, обозначавших корабли эскадры. – Тринадцатый штрафной приписан к пятьдесят пятой десантно-штурмовой бригаде «Чистильщики». Настало время поработать.

Он обернулся.

– Поработать, Васильков. Не богомолов гонять.

– И куда мы?

– В своё время узнаешь. – Кнутов вернулся за стол. – Погрузка через два с половиной часа. Шаттл четырнадцатый. Получить снаряжение, отметиться, быть без опозданий. Вопросы?

Вопросов было штук сорок – начиная с что за такие «Чистильщики» и заканчивая «а нас точно не расстреляют за опоздание?». Но по лицу Кнутова читалось ясно: время вопросов прошло. Наступило время выполнения.

– Никак нет.

– Свободны.

Мы отдали честь и вышли. В коридоре Папа шумно выдохнул – как паровой котёл, которому наконец открыли клапан.

– Пронесло, – сказал он.

– Пока что.

– Слушай, тебе обязательно портить момент?

– У меня талант.

Наши ждали на месте. Толик, как и было обещано, ни во что не влип – хотя обнаружился подозрительно близко к группе незнакомых штрафников, которым что-то оживлённо рассказывал, причём те хохотали. Мэри не сдвинулась с места ни на сантиметр – скрещённые руки, рентгеновский взгляд. Кроха доел сухарь и, судя по блуждающему взору, подыскивал следующий. Капеллан делал вид, что задремал.

– Собираемся, – скомандовал Папа. – В казарма, получить снаряжение, у нас два часа. Шаттл номер четырнадцать. Кто опоздает – лично удавлю.

– А куда летим-то? – спросил Толик.

– Куда скажут. Тебе не всё равно?

– Мне – нет. Я планировал отдых.

Папа оценил шутку коротким матом и движением руки, означавшим «за мной».

Казарма встретила нас гулким полупустым эхом – половина нашей роты уже погрузилась на ранние шаттлы. Оставались те, кого распределили на поздний рейс, и мы – опоздавшие. Каптёр, толстый и злой, как все каптёры во всех армиях всех времён, выдавал снаряжение с выражением человека, у которого лично отбирают нажитое непосильным трудом.

– Бронескаф, комплект, штук – шесть, – перечислял он, выкладывая на стойку. – Винтовка, штук – шесть. Магазины – по восемь на ствол. Гранаты – по четыре. Сухпай – на три дня. И чтоб вернули. Особенно гранаты.

– А если не вернём? – уточнил Толик.

– Тогда рапорт на вас. Лично напишу.

– Второй рапорт за сегодня, – вздохнул Толик. – Бюрократия процветает даже здесь.

Я принял знакомую тяжесть «Ратника» – компактно собранные нагрудник, наспинник, поножи, перчатки. Пальцы легли на крепления по памяти: активация – палец к сенсору, зелёный мигнул, сервоприводы тихо зажужжали, подстраиваясь под мышцы. Выдох. Вторая кожа.

Винтовка тоже легла в руки уже как родная – ШАВС, тяжёлая, надёжная, с отверстием для плазменного штыка. Проверил магазин, передёрнул затвор, поставил на предохранитель. Руки делали это сами – вроде бы неделя на Новгороде, а вбила автоматику в пальцы намертво.

– Смотри-ка, – хмыкнул Папа, наблюдая за мной. – Руки помнят.

– Руки-то помнят. Спина – нет.

– Спина привыкнет. Она у тебя молодая.

Мэри облачилась быстрее всех – как обычно. Проверила штык: выдвинула, голубая кромка мигнула, убрала. Два пистолета на бёдрах. Готова. На всё про всё – минута.

Кроха натянул «Ратник» с ожидаемыми затруднениями: стандартный комплект на его габариты не рассчитан, и застёжки на груди стонали от натуги, как мост под танком. Пулемёт – его персональный, тяжёлый, сорокакилограммовый, который он обнимал как ребёнка – каптёр выдал с особым страданием на лице.

– Там ленты-то проверь, – проворчал толстяк. – Опять скажешь, что не хватает. Знаю я вас…

Кроха молча посмотрел на каптёра. Каптёр отступил на шаг.

Капеллан экипировался в тишине, с той спокойной тщательностью, которую я видел у него всегда. Каждую застёжку – проверил. Каждый магазин – пересчитал. Винтовку осмотрел, как врач осматривает пациента: без эмоций, но с полным вниманием.

За стеной казармы доносился голос Асклепии – она что-то горячо объясняла кому-то про «лицензированного медицинского специалиста» и «полевую аптечку первой необходимости». Ипполит, если верить звукам, в очередной раз проигрывал битву с гравитацией. В суматохе погрузки два андроида терялись в толпе, как щепки в бурном потоке.

Мы оделись, вооружились, проверили друг друга – застёжки, крепления, боезапас. Папа обошёл строй, по привычке прикрикнул на Толика за криво затянутый ремень, поправил Крохе наплечник, и кивнул.

– На выход.

Я закинул вещмешок на плечо, и в этот момент услышал, как один из новичков – молодой, совсем зелёный, сидевший на нарах с растерянным видом человека, попавшего на чужой праздник – спросил у своего соседа, кивая на нас:

– Это кто такие?

– Это Папа и его бешеные, – ответил сосед, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на почтение. – Они тут богомолов по росту строили…