М а р и я. Не в этом дело.
Ч е б о т а р е в. А в чем?
М а р и я. Он убежал из монастыря! А другие смирились, приспособились. О людях нельзя судить только по тому, как они ведут себя с бою. Когда перед тобой явный враг, почти каждый становится героем. Но куда девается большинство этих героев, когда умолкают выстрелы? Возьмите немецкий народ. В бою это смелые солдаты, но как жалки, как трусливы они наедине со своей совестью, если позволили этому ничтожеству Гитлеру так опоганить, так унизить себя!
Ч е б о т а р е в. Вы ненавидите свой народ?
М а р и я. Я солгала бы, если б сказала так. Я люблю его, как могла бы любить больную, сошедшую с ума мать. На нее силой приходится надевать смирительную рубаху, но ведь это мать…
Ч е б о т а р е в. Понимаю…
П е т р о в. Ну и какую же мы поставим фрау отметку?
Ч е б о т а р е в. Я бы поставил за такой ответ «отлично».
П е т р о в. Вам виднее. (Марии.) А мне все-таки не верится, что вы из Москвы. Трудно вам не поверить, а все-таки…
М а р и я. Подождите до пяти часов. Поверите. Извинения будете просить.
П е т р о в. Да-а… «Москва, Москва, как много в этом звуке…» У нас тут ходили слухи, будто разбомбили Кремль.
М а р и я. Чепуха! На Москву очень давно не было налетов.
П е т р о в. А в районе метро «Пушкинская»? У меня там живут родственники. Там нет разрушений?
М а р и я. Нет.
П е т р о в (Чеботареву и Елене, резко меняя тон). Ну как? Какую отметку мы поставим за этот ответ?
М а р и я. Что произошло?
Входит п а р т и з а н.
П е т р о в. Пустяки, дорогая фрау москвичка. Просто вы попались. Станции метро «Пушкинская» в Москве нет. Площадь Пушкинская есть, а станции метро нет. Москвичка не может не знать этого. (Чеботареву и Елене.) Надеюсь, больше сомнений нет?
М а р и я. Разве вы спросили про станцию метро? Я не поняла. Расчувствовалась, дуреха… Впервые показалось, что я среди друзей.
П е т р о в. Все вы отлично поняли, ротенфюрер Мария Гюнтер! (Открывает дверь в сени. Конвойным.) Ведите!
П а р т и з а н. Как было приказано?
П е т р о в. Да.
М а р и я. Товарищ комиссар!
Чеботарев молчит. На его лице трудно что-либо прочесть. Пауза.
(Кладет на стол маленькую изящную пудреницу.) Я прошу об одном: примите самолет. Он уж, наверное, в полете… Утром это должно быть в Москве.
Ч е б о т а р е в. Что это?
М а р и я. Москва знает. Передайте: наша группа задание выполнила. Позывные 2Л-10. Запомните или лучше запишите: 2Л-10. (Конвойному.) Ведите!
Конвойный и Мария выходят в сени.
В и л л и. Как наши дела, Мария?
М а р и я. Отлично, Вилли. Август, где твоя губная гармошка?
А в г у с т (берет аккорд). Вот она.
М а р и я. Играй! (Оборачивается в открытую дверь.) Есть еще одна русская пословица: «Умирать, так с музыкой!»
Пленных уводят. Длинная пауза. Звуки гармошки все тише, тише…
Е л е н а. Так притворяться невозможно…
Ч е б о т а р е в (распахивает окно, кричит). Конвой! Стойте! Подождите! (Петрову.) Отмените приказ.
П е т р о в. Ну хорошо, мы их не расстреляем. Дальше что? Тащить их с собой? Немыслимо. Оставаться здесь, на Медвежьей? Верная гибель отряда. У нас раненые… Наш долг спасти отряд! Сорок пять бойцов! Сорок пять дорогих людей!
Ч е б о т а р е в. Ошибаетесь, наш долг гораздо значительней! Наш долг выиграть войну! Наш долг спасти два миллиарда дорогих людей, людей всей земли! Руководствуясь этим долгом, требую: отмените приказ!
Входит В и к т о р.
В и к т о р. Отряд к выступлению готов.
П е т р о в. Выступайте!
Ч е б о т а р е в. Отставить выступление!
Виктор двинулся было к двери, остановился, смотрит то на одного, то на другого, еще не зная, как поступить.
П е т р о в. Сорокин, ты знаешь, что бывает за невыполнение приказа командира?
В и к т о р. Так точно, знаю. Трибунал.
П е т р о в. Выступайте!
Виктор вопросительно смотрит на Чеботарева, не двигаясь с места.
(Чеботареву.) Кто командир отряда — вы или я?
Ч е б о т а р е в. Пока вы. Но если не отмените приказа, придется сместить вас с этой должности.
П е т р о в. Я принял командование в бою! Кто дал вам право? Кто вы такой?
Ч е б о т а р е в. Здесь я — партия. Вы намерены отменить приказ?
П е т р о в. Нет!
Ч е б о т а р е в. Вы больше не командир отряда.
Петров хватается за кобуру.
В и к т о р (мгновенно вскидывает автомат). Не успеете, товарищ Петров. Витька Сорокин вам не советует.
П е т р о в. Похоже на бунт… Забыли, в каком году живете. Это вам не гражданская война! За это станете к стенке!
Ч е б о т а р е в. Возможно. А пока командование отрядом принимаю я. (В окно.) Конвой, пленных обратно!
П е т р о в (в окно). Конвой, выполняйте приказ!
Елена срывается с места, выбегает из горницы. Возвращается вместе с к о н в о е м и п л е н н ы м и. За ними входят п а р т и з а н ы. Часть проходит в горницу, часть остается в сенях, другие заглядывают в окна со двора.
Товарищи партизаны! Отряд должен немедленно покинуть это место! Комиссар препятствует выполнению моего приказа! Он толкает отряд к гибели! Приказываю арестовать его!
Никто не двинулся с места.
Ч е б о т а р е в (усмехнулся). Петров у нас не в меру горяч, об него прикуривать можно, когда спички отсыреют.
Сначала кто-то неуверенно хихикнул, потом раздался дружный смех. Напряжение спало. Чеботарев жестом установил тишину.
Я согласен с предыдущим оратором. Если мы не уйдем с Медвежьего — отряду грозит полное уничтожение. Но если мы настоящие патриоты, если мы настоящие коммунисты, если мы хотим гибели фашизма и нашей победы, мы не можем так просто уйти отсюда! Вы, конечно, уже знаете об обстоятельствах гибели Шукина. Шукин не мог быть и не был предателем. Он хотел помочь пленным и помог, своей смертью выдав им гарантию нашего доверия! Сегодня ночью за ними прилетит самолет. Мы должны встретить его, зажечь посадочные огни. А это значит — с головой выдать себя карателям. Они отрежут дорогу через Кривую гать, и выбраться отсюда станет невозможно. Я принял решение: отряду уходить форсированным маршем в Боровичские леса. Здесь для того, чтобы прикрыть немецких товарищей и дать возможность самолету улететь, останется небольшая группа. Я не хочу назначать эту группу. Останутся добровольцы. Кто решит остаться, пусть выйдет сюда.
Длинная пауза.
Г о р б у ш и н. Не верю я им…
В и к т о р. А как же дядя Петя? Он верил…
Г о р б у ш и н. Не знаю как. Обманули они его. Сердце у него доброе было… Хотел в хорошее верить… А мое сердце там, на родном пепелище, сгорело! Угольки остались. Может, они кровь мою жгли, а я за них на смерть пойду? Могу ли я это? Как же я это могу? Молчишь, немка?! Отвечай!
М а р и я (очень волнуясь). Товарищи… Вы всё знаете, товарищи… Больше мне нечего сказать… Нечем убедить… Нечем…
