Но в этой идиллии присутствовали и печальные для него ноты. Армия, даже если ты ездишь на мотоцикле и умеешь метко стрелять, всё равно настойчиво напоминает: «ты не только солдат, ты ещё и элемент системы воспитания элиты». А система воспитания элиты требовала от него регулярно появляться там, где наливают дорого, разговаривают витиевато и смотрят с особым смыслом.

Необходимость бывать в Офицерском Собрании не реже одного дня в неделю была записана в распорядке так же неотвратимо, как подъём и построение. И это, не считая обязательного посещения Дворянского Собрания, Театра и Видеотеатра «со спутницей, вида и рода достойного, честь офицера, не роняющей». Формулировка такая, что казалось, будто один неправильный выбор автоматически приводит к трибуналу и разбору полётов с демонстрацией результатов в учебных фильмах медицинских институтов.

Обычно он брал с собой кого-то из подруг, но, конечно, не троих сразу. Не потому, что не мог, а потому что это уже не «приличное появление с дамой», а выезд мобильной штурмовой бригады по расшатыванию устоев. Общество, конечно, умело делать вид, что ничего не замечает, но три девицы в форме на одного барона ‑ это уже не стратегия, а демонстративный налёт.

Никто из девчонок не обижался, понимая, что везде нужно соблюдать границы. Дома и в съёмной квартире эти границы, разумеется, смещались в сторону «делаем, что хотим», но в зале Офицерского или Дворянского собраний приходилось играть в приличных людей. Заодно это спасало от лишних пересудов: стоит один раз появиться с тремя ‑ потом уже никогда не отмоешься, и даже если придёшь один, в тени обязательно будут дорисовывать ещё пару силуэтов.

Зато уж форму на выход себе и подругам он справил в лучшем ателье города, заплатив весьма приличные деньги и подозревая, что швея, принимавшая заказ, мысленно уже записала его в персональную книгу святых покровителей. Парадные кители сидели так, словно в них родились. Девичьи платья под форму подбирались с учётом всех «традиций и требований устава», но при этом подчёркивали фигуру так, что некоторые старшие офицеры начинали тихо вспоминать свою молодость и смотреть на барона с лёгкой завистью.

Пояса спутниц украшали кортики ручной работы, сделанные по индивидуальному заказу, с рукоятями под ладонь, уравновешенным клинком и тонкой, но очень функциональной защитой. Замагиченные клинки, держали заточку долго и при необходимости могли не только «выглядеть достойно», но и выполнить своё прямое назначение: превратить самоуверенного идиота в познавательный экспонат для анатомического театра. Стоили такие игрушки как годовое содержание лейтенанта егерского корпуса, и это без ножен и пояса. В сумме на трёх девчонок у них болталось на талиях маленькое состояние, способное вызвать у любого офицера жгучую зависть.

Для подруг стало неожиданностью узнать, что Ардор ‑ барон. Они привыкли к нему как к «своему»: старшина, егерь, хищник с добрым взглядом и неприлично выносливым телом. Слово «барон» добавляло к этому набору только лёгкий налёт абсурда.

Новость они узнали, как водится, не из его уст, а из чужих, в виде невинной фразы какой-то дамы в Собрании: «Ах, это тот самый барон Увир…». После чего в дамской комнате произошёл короткий немой спектакль с широко раскрытыми глазами, тихим свистом и уточняющим шёпотом: «Барон? Наш… барон?»

К этой новости, впрочем, они отнеслись спокойно. Такой вот барон, что знается с простыми девчонками, таскает их по лучшим ресторанам, покупает им оружие лучше, чем у полковников, и почему-то не делает из этого никакой драмы. Ещё одной странностью больше в длинном списке. На фоне того, что он в одиночку убивал цирк диверсантов, выигрывал дуэли у лучших клинков страны и громил караваны с оружием и наркотой, сам факт баронского титула выглядел почти безобидной причудой судьбы.

Новогодние праздники страна встречала, как водится, с размахом и без намёка на самоограничение. Город сиял гирляндами на фасадах, магическими фонарями над площадями, светящимися иллюзиями огненных птиц, падавшими вниз под весёлые взвизгивания дам и в последний момент разлетаясь холодными искрами. На центральных улицах толпились в равных долях честные граждане, карманники и представители всех видов правоохранительных органов, с равным интересом наблюдающие друг за другом.

Курсанты офицерской школы шли нарасхват. Молодые, в форме, с кортиками, да ещё и в предновогоднем настроении, они представляли собой ценный, хотя и опасный ресурс на брачном рынке. Мамы, вооружённые веерами и внутренними стратегиями, высматривали среди них «перспективных», сами девицы ‑ «интересных», отцы ‑ «управляемых», а сами курсанты ‑ просто тех, с кем будет не скучно до утра.

Особенный интерес вызывали молодые дворяне. И уж совсем отдельно ‑ барон Увир: богатый, молодой, боевые ордена, фамилия официально внесена в реестр Дворянского Собрания княжества, и, что особенно возмущало часть общественности, упорно неженатый. На него смотрели так, словно по залу медленно прогуливался мешок золота в мундире.

Сам барон относился к этому философски. В зале мелькали шёлк, драгоценные камни, сложные причёски, за которыми маячили сложные характеры и ещё более сложные семейные связи. Он честно отбывал положенный по распорядку час в Собрании и при первой же возможности стремился выскользнуть в сторону, к тем местам, где к нему никто не пытался подойти с фразой: «хочу представить вам, барон мою дочь…»

Но гармония новогоднего вечера была обречена. Любая система, в том числе дворянская, не терпит долгих перекосов. Если в зале появляется один богатый и неженатый барон и не выказывает должного энтузиазма, система рано или поздно реагирует. В данном случае ‑ в лице Председателя Дворянского Собрания княжества, маркиза Энгорла.

Маркиз был человеком с историей. В молодости ‑ знаменитый дамский угодник, на балу мог запомнить не только имена всех присутствующих дам, но и их самые сокровенные тайны и тайные желания. С годами пышная шевелюра осыпалась, талия разрослась, но привычка считать себя стратегом социальных комбинаций никуда не делась. Теперь у него имелись две взрослых дочери, каждая ‑ со своими причудами, но обе с общей проблемой с мужьями. Точнее, с их отсутствием.

Увидев, как барон в очередной раз вежливо отклоняет приглашение танцевать с какой-то особо рекомендованной девушкой, маркиз внутренне вздохнул: «Ну сколько можно терпеть такой вызов общественному порядку?» и решил взять вопрос под личный контроль.

Поймав момент, когда Ардор на минуту остался без дамского сопровождения, Председатель Собрания мягко, но настойчиво попросил:

— Барон, прошу, на пару слов. — И, не ожидая отказа, повёл его в одну из малых комнат, где обычно проводились «доверительные беседы» и решались вопросы, не предназначенные для ушей оркестра и прислуги.

Комнату обставили прилично, но без излишеств: стол, пара кресел, небольшой бар в углу, на стенах ‑ портреты давно умерших людей, смотревших на живых с тем выражением, будто хотели сказать: «Вы всё делаете неправильно, но нам уже плевать».

Маркиз сел в кресло хозяина, жестом предложив барону другой стул. Тон его, когда он заговорил, звучал ровно, почти доброжелательно, но в нём уже звенела тонкая металлическая нота власти:

— Поймите, барон. Общество просто не может спокойно смотреть на вас, — он чуть развёл руками, обозначая масштаб понятия «общество». — Богатого, молодого и неженатого. Большинство девиц уже мысленно примеряют на себя брачное платье и прикидывают, как распорядится вашим доходом. А вы?

Он сделал выразительную паузу, словно давая Ардору шанс срочно раскаяться и предложить немедленно обвенчаться с кем-нибудь из списка.

— Вы, — продолжил он, уже жёстче, — бесстыдным образом игнорируете эти благородные желания. Женитесь, и можете все вечера проводить в игорных комнатах, да хоть в весёлом доме. Никто слова не скажет. Но сперва ‑ исполните долг перед сословием.