"Если бы я что-то значил для нее, она бы прекратила. Если бы я был для нее важен...»

- Нет, Мирейя, - ответила я, притихая. "Это не имеет к тебе никакого отношения.

Я знаю, что это разбивает тебе сердце, но это не ты недостаточно стоишь. Вы стоите всего, что можете дать... всей своей храбрости, усилий, доброты, верности, которую вы проявляете каждый день, упрямства, с которым вы всегда поднимаетесь, когда жизнь подводит вас».

"Но этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно"»

«Это так, - призналась она. Затем, через несколько секунд, более тихо:»это для меня".

При этих словах моя душа обернулась вокруг него, как отчаянная лента.

Он передал мне непреодолимую потребность обнять его и дать ему понять, что для меня этого тоже достаточно. Этого было достаточно, чтобы умереть, этого было достаточно для всей жизни и всех существований, которые появятся позже, потому что я любил его, любил его безумно и отчаянно, любил его так сильно, что у меня перехватило дыхание, и даже если он этого не знал, даже если судьба никогда не напишет счастливый конец для нас, я я бы продолжал любить его.

"Что мне делать?- прошептала я, едва сдерживая свои чувства. Я хотел остановить время и остаться в его объятиях навсегда.

"Это вы должны решить сами. Никто не может выбрать это для вас. Не торопись, Мирея"» Андрас продолжал говорить со мной. И я не понимал, было ли это из-за моей кратковременной хрупкости, но в тот момент я чувствовал, что каждая поры кожи переполнены тем, что я чувствовал к нему. Я хотел сказать ему, что я искал его во сне.

Чем больше он отдавал мне части себя, тем больше я не мог отпустить его, потому что мое сердце искало его прикосновения, и только его прикосновения.

Я хотела сказать ему, что до него я даже не знала, что такое любовь, и что он запечатлел это на мне в первый раз, когда не оставил меня одну. В первый раз, когда она посмотрела на меня, бросила вызов или помогла, в первый раз, когда она заговорила со мной с этой дерзкой улыбкой, и я скрестил глаза больше

нереально, что я когда-либо видел, как будто там, по крайней мере там, маленький рай действительно существует.

И я ... я бы никогда больше не нашла его в чужом взгляде.

Я бы никогда больше этого не испытал.

Он всегда был им, моим единственным, обожаемым небом.

Я бы посмотрел на него с той лужайки, которая была моим сердцем.

У меня был бы голод, жажда и боль в шее, но я бы не двинулась оттуда.

Я бы продолжал любить его издалека.

Даже рядом с тем, кем я, опять же, никогда не был бы.

24

Сгоревший сахар

Моя душа-это навес, полный знаков опасности, но если вы не страдаете от головокружения, вы сможете увидеть хрустальные океаны, отраженные во всех самых красивых небесах в мире.

Стыд.

Это было то, что я чувствовал, когда на следующее утро я проснулся в постели Андраса с опухшими веками, потрескавшимися от плача губами и одеждой предыдущей ночи.

Я рухнула, даже не осознавая этого, окутанная сильными, пьянящими нотками ее запаха, бодрящим теплом ее плеч, неожиданной задумчивостью, с которой она продолжала держать меня в объятиях, убаюкивая меня ночным сиянием окна.

Это не могло произойти на самом деле.

С другой стороны, новость накануне расстроила меня до такой степени, что я пропустил; возможно, я ударилась головой, потому что мысль о том, что я подбежала к нему и прыгнула ему на шею перед всеми, заставила меня прижаться к себе и засунуть руки в волосы.

Боже Мой.

Скажи мне, что это был просто сон...

Я вспомнил встревоженные, потрясенные взгляды, которые следовали за моим неуклюжим бегом к нему. Я вспомнил, как он напрягся, тот момент, когда он, возможно, решил оттолкнуть меня, резко отклониться от меня, прежде чем принять меня с чувством капитуляции, которое теперь казалось мне все более раздражающим.

И гнев, с которым я напал на него после...

Я спрятал лицо в коленях.

Я хотел похоронить себя или убежать. У меня не хватило смелости встретиться с ним лицом к лицу и узнать, что, возможно, он позвонил Коралине, чтобы сообщить ей, что я там, что я сплю в ее комнате. Она, по всей вероятности, закатила глаза. Голосом, полным сострадания, она сказала ему, чтобы он дал нам порез, чтобы сказать мне раз и навсегда, что я должен сделать себе жизнь. Для моего же блага Вы имеете в виду.

С этим сценарием у меня закружилось сердце, я откинула одеяло и встала. Я пробрался в ванную и вымыл лицо холодной водой, надеясь немного сдуть застывшие глаза и восстановить хотя бы достойный вид; капая, я положил руки на края раковины и посмотрел на себя. Мрачное, хрупкое выражение, сиявшее над темными кругами, выглядело как у больной старухи, а не у девятнадцатилетней молодой женщины. Темные тени впивались в мои щеки, шея была тоньше, чем обычно, а запястья почти исчезли в рукавах свитера, который я носил.

Мне нужно было позвонить в центр.

Я должен был поговорить с ними о новой программе восстановления, которой они будут подвергать маму, но в тот момент, глядя на мое состояние уныния и истощения, я не мог найти в себе смелости сделать это.

Как он был? Она проснулась или все еще находилась под действием лекарств, которые ей давали, когда она вернулась?

Вы спрашивали обо мне?

Я опустила лицо и отдалась измученному вздоху. Рано или поздно мне придется столкнуться с реальностью. Рано или поздно я должен был решить, продолжать ли я уничтожать себя ради нее или признать, что она всегда будет выбирать зависимость, а не совместную жизнь со мной.

Я решил набраться смелости и сделать это немедленно. Я позвонил и поговорил с оператором. Он сразу понял, о ком идет речь, когда я назвал имя моей матери, но сообщил мне, что в тот момент команда все еще держала ее под контролем и что они позвонят мне как можно скорее.

Я проглотил комок слюны и поблагодарил его.

Пытаясь избавиться от этой тоски, я вышел из ванной, а затем из спальни. На мгновение я надеялась, что останусь одна, чтобы скрыться, но, оказавшись в коридоре, с удивлением почувствовала, как непривычный запах пронзает мои ноздри. Был легкий туман, затуманивающий воздух, вместе с резким, непрерывным звуком, похожим на тревогу, который заманил меня босиком в кухню.

В воздухе зазвучала раскрасневшаяся ругань, за которой последовал резкий металлический стук. Когда я остановился на пороге, я заметил, что плотное одеяло было из того, что выглядело как дымящиеся черные угольные камешки, спрятанные внутри противня.

Андрас захлопнул дверцу печи и вздрогнул, словно поймал его на краже в его доме.

"Что ты делаешь?»

- Ничего, - быстро ответил он. Я почувствовала в его голосе несколько невротическую ноту, когда он спрятал за спину руку от обжигающего воздуха.

- Ты ... - я посмотрел на беспорядок муки, сахара и яичной скорлупы. "Готовим пирожные?»

- Нет, - выпалил холерик. Он сжег половину кухни и явно не умел готовить, но я не мог игнорировать то, что, в моих растерянных глазах, казалось немного неудачной попыткой приготовить сладости.

Абсурдная интуиция проникла в меня, и он уставился на меня с разъяренным выражением лица, словно намекая, что я не осмелюсь дать ей голос.

"Ты сделал их ... для меня?- спросил я вместо этого, глядя на этот беспорядок, прежде чем вернуться к нему. Андрас отвел взгляд. Он вытер руки о штаны, и теперь они были покрыты белыми отпечатками пальцев. Это была катастрофа, и все же, несмотря на это, она излучала непреодолимое очарование. Я заметил, что под футболкой она снова носила ожерелье, чей шнур, другой в то время, едва торчал над круглым вырезом.

Я сглотнула и перевела взгляд на противень. Не спеша, я протянул руку и взял один из менее обугленных. Я немного почесал сгоревшую часть, потом поднес ее к губам и прильнул к ней.

Он посмотрел на меня с недоумением. Как ребенок. С одной стороны, казалось, что он мучительно ненавидит себя, с другой стороны, он просто ждал моего кивка, мычания или знака, чтобы сообщить ему, нравится ли мне то, что я смакую.