— Только попробуй опоздать, — пригрозила она.
Ветер выл из подвала, из щелей, из квартир. Рома мягко отстранился. Вручил Саше фонарик.
— Беги со всех ног.
— Не забудь про соль, — кивнула она на пакеты.
И выбежала из портика. Ветер боднул в плечо. Она пошатнулась и двинулась по топи. Маленькая фигурка в дожде.
Рома скрипнул зубами. И бросился в обратную сторону. Нашарил ключи. Тамбур был обманчиво спокоен.
Он отворил дверь. Свет горел в коридоре и на кухне. Рома двинулся мимо книжных стеллажей.
— Деда! Это я, деда.
За углом он напоролся на коляску.
Дурные предчувствия кольнули сердце.
Он быстро зашагал в гостиную, в спальню.
— Де…
Дед спал, укрывшись с головой одеялом. Безмятежный холмик на кровати. Молнии освещали комнату, бесчисленные тома и стопки распечаток.
«Слава богу», — выдохнул внук. Развернулся, чтобы уйти.
«Стоп! — в душу закралось подозрение. — Но как кресло очутилось на кухне?»
Он медленно подошел к кровати. Нагнулся. Перестал дышать. Он подцепил плотно натянутое одеяло. Осторожно потянул, оголяя седые патлы и желтый профиль. Мертвая старуха вперила в него черный зрачок с красной радужкой. Противно хихикнула. Ледяные руки схватили сзади. Рома закричал.
33
Внутри (2)
Крик Саша услышала на условной границе двора. Она спряталась там за деревьями, вопреки наставлениям Ромы. Наблюдала издалека. Дом хотел, чтобы она слышала, и гром с ветром не стали помехой. Вопль ее любимого человека, полный ужаса и страданий.
Пакеты соли намокали под ливнем. Капли барабанили по дождевику. Молнии вспыхивали, но ничего не освещали вне территории вокруг трехэтажного бурого здания. Словно все исчезло. И Речной, и Шестин, и шоссе. Во вселенной хищных электрических разрядов был только «убогий дом» над гноищем.
Он приглашал ее вернуться. Разделить участь многих несчастных, пропавших под его крышей.
Саша старалась думать о чем-то нормальном. О вещах из прошлой жизни. О Ксене, роллах «Филадельфия», Илье Лагутенко, как он мяукает со сцены. О бархатных сиденьях в кинотеатре, о байдарках, еще о новогодних салютах, о днях рождения, об учебе. Но дом вытеснял мысли. В голове кишели тени, копошились мертвецы.
Рома кричал истошно.
— Уходи оттуда, — прошептала Саша.
Ей в голову пришла странная догадка. Сродни озарению:
«Все это уже было! Дом с ризалитом, заштрихованный дождем, темная квартира Георгия Анатольевича, мозги на салатового цвета обоях».
Она смахнула влагу и ужасные образы. Посмотрела на пакеты в руке. Соль поможет ей. Крупицы достаточно, чтобы прогнать тварей. Ускоряясь, Саша зашагала назад к приветливо распахнутым дверям портика.
«Я сейчас, Ромочка!»
Окна вспыхнули. Сперва это были отсветы молний, после — отражение луны, громадной луны, хотя небо было черным от туч. Ночное светило будто донесло свое потустороннее сияние из другого измерения. Из измерения болот, бочагов и гниющих на перекрестках трупов. Пустых яхт-клубов с уродливыми статуями и шевелящимся плющом. Набережные заволокло туманом, от них отплывают по красным водам корабли из костей. Мачты — позвоночники великанов. Седые волосы развеваются на них.
Саша опешила. Это была сцена из ее первого сна. Но тогда она была одета иначе, и дождь не лил. И у подъезда караулили дети с перешитыми головами. Окна квартир заполняло мельтешение. В ослепительно-белом свечении роились черные точки и завитки. Как телевизионные помехи. Рябь бежала по стеклам. Сонм электрических мух в окнах, излучающих свет и внушающих трепет.
Тут нужен был бульдозер, чтобы сровнять дом с землей. Карьерный самосвал, чтобы засыпать фундамент тоннами соли.
Окна минуту отражали несуществующую планету, а потом погасли плавно. Прекратилось мельтешение. Утих вопль. Может быть, сила, обитающая там, угомонилась? На время — Саша не тешила себя надеждами, что это покинет дом навсегда. Но вдруг оно наелось? Соседкой, котенком. Их пенящимся страхом?
Дом замолчал, темный и величественный. И гром не грохотал, тучи не пытали степь током.
Саша загородилась упаковками с солью и вошла в подъезд. Она выведет Рому наружу. И больше не приблизится к Первомайской улице и к Водопою вообще. Даже под дулом ружья.
Она двигалась вдоль облицованной стены, чтобы не видеть жерло вестибюля, таящее железную лестницу с фамилией безумца, построившего дом в поле. Миновала пятачок, на котором умер художник Виктор Гродт. Поднялась по ступенькам. Мышцы одеревенели, она с трудом волочила ноги. Каждая клеточка противилась тому, чтобы идти в тамбур. Этаж многоглазо следил за ней. Тени напоминали горбатых старух.
Дверь была приоткрыта, свет клином падал на бетон.
— Рома, ты здесь? Георгий Анатольевич? Рома?
Она скользнула в коридор. Кто-то, походя, запачкал книжные корешки, мазнул по ним грязной пятерней. Следы пальцев тянулись по собранию сочинений Достоевского.
«Не прочла», — тоскливо подумала Саша.
Она умудрилась затолкнуть пузатый пакет в карман дождевика, к фонарику. Распечатала второй пакет и взяла двумя руками за края. Словно взвела курок и сняла пистолет с предохранителя.
— Рома?
Будто сверло вонзилось в переносицу. Прошило костяные пласты. Ад не был плантацией, по которой грешники тащили бочки с водой. Он был спальней старичка-историка. Комнатой, забрызганной багровым. Точно липкий гейзер бил в потолок. Едко пахло скотобойней, парным молоком и сырой говядиной. По́том и испражнениями. На постели, на ночнике, на гардинах и прикроватной тумбочке — повсюду кровь.
Саша не закричала. Стояла, пошатываясь, в проходе и глотала горький ком, но не справилась с тошнотой. Выблевала ресторанную еду на ковер. Картина вплавилась в сетчатку. Она видела, удирая по коридору и тамбуру, что они сделали с Ромой. Парень, целовавший ее, гладивший, проникавший в нее, был вывернут наизнанку. Голова как выпотрошенная тыква, и содержимое лежит между бедер. Розово-красная мякоть в рытвинах извилин. Кровяные сгустки стекают по обоям салатового цвета. Им понадобились минуты, чтобы разворотить его череп, покопаться в клейкой трясине мозгов.
Они забрали Ромину улыбку.
Саша вылетела на лестничную площадку, задыхаясь.
«Главное, не потеряй сознание», — увещевала Шура.
Внизу, в вестибюле, Саша различила неясные фигуры. Застыла, убеждая себя, что это тень от почтового ящика. Темнота хихикнула. Мертвецы выползли на свет.
Полуистлевший лилипут и старик. Вдоль их позвоночников в лохмотьях кожи торчали пластины из плотно подогнанных человеческих ребер. Лилипут нацепил под горло дополнительную челюсть. Он стучал по балясинам костью. Саша отпрянула. Старик ухмыльнулся. Вместо клыков он вставил в щербатый рот фаланги пальцев.
Саша тряхнула пакетом, и соль нарисовала черту поперек марша.
Заложные остановились. Они не войдут. Она не выйдет. Саша в ярости замахнулась упаковкой. Она хотела ошпарить тварей кристалликами, но пальцы упустили мешок. Он упал на лестницу, не навредив мертвецам.
Саша пошла вверх по ступенькам. Единственный маршрут для нее. Вцепилась в перила, затягивая себя на площадку.
Ее стерегли. Со звоном открылась затворка. Из подъездной печи высунулась гнилая лапа. Сухая, мумифицированная, похожая на труху в расползающейся желтой пленке. Сквозь мясо цвета испорченной солонины желтели гладкие кости. Лапа щелкнула ими, как кастаньетами. В оконце печи маячила морда старухи. Вращались красные зенки.
Когда-то дом похитил незадачливых медиумов, чтобы они служили ему. Обратил в упырей.
Саша отпрыгнула и ударила фонариком наотмашь. Тяжелый металлический корпус отбил атаку. Кости хрустнули, старуха гнусаво заверещала, закаркала в своей норе. Саша протиснулась на лестницу, успев щедро посолить ступеньки.
Лапа-из-печи хлопала по плитке. Саша подумала об аттракционах, где ты блуждаешь темными туннелями, а актеры в страшных костюмах выскакивают из-за углов. Но тут все было взаправду. И враг, и смерть.
