Саша вросла в стену. Назойливо тикал кран. Шумел поток.

Раз, два, три, Фредди идет за тобой.

Или нет. Кучер идет за тобой. Баал-Зебуб, в чьем торсе жарятся детишки. Она уже взрослая, но демон сделает исключение. Пойдет на уступки.

Помещение сжалось до размеров каморки. За бортиком ванны, за хлипкой преградой скрипнули половицы. На другом конце вселенной зазвонил телефон.

Она загнала себя в тупик. Ни оружия, ни связи. Одна, и ходячий труп снаружи.

Когда в комнатушке погас свет, Саша всхлипнула. Кромешная темнота заволокла. Клац — лампочка загорелась. Клац — выключилась и снова включилась. Он забавлялся. Играл с глупенькой мышкой. Или мушкой.

Саша повертелась, соображая, чем можно отразить нападение. Стиральный порошок, мочалка, скраб. Шампунь без слез — щиплют ли у покойников глаза? Гель. Синенькие «Джиллетты». На полочке дяди Альберта была настоящая бритва, раскладная, как в мюзикле про Суинни Тодда. Она бы пригодилась ей теперь. Саша схватила вантуз, занесла его, готовая драться за жизнь.

Но ногти поскребли по деревяшке, и она безвольно опустила руки. Захныкала.

Мертвец царапал краску на уровне пола.

— Рома…

Дверь распахнулась. Сплющился шпингалет, выкорчевывая планку. Саша взвизгнула.

Барьер был уничтожен. В коридоре, окутанный тенями, стоял на четвереньках заложный. Глаза сверкнули из глубоких скважин посреди продолговатой серой морды. Словно стеклышки, отразившие лунный свет. Десны мертвеца усохли, и желтые резцы выпятились, все в каких-то наростах. Худой как скелет, заложный, собственно, и был скелетом. Ожившей мумией, затянутой в пергамент кожи.

Его одежды давно истлели, облысел череп, осыпался грим. Но Саша знала, кто перед ней. Откуда-то знала.

Адам Садивский, медиум девятнадцатого века. Исчезнувший в этом доме. Первый жилец.

Заложный изогнул дряблую шею и понюхал воздух. Он наслаждался ароматом кислого страха. Запахом девичьего пота и мочи. Длинные проворные пальцы ногтями прочертили линии по паркету.

То, что Саша приняла за рога, было обломками берцовой кости, вставленной в череп подобием дикарского украшения. Они топорщились из трещин на висках спирита. Крошечный шажок. Второй.

— Убирайся прочь! — закричала Саша и швырнула в рожу мертвеца вантуз. Он даже не шевельнулся. — Не трогай меня!

Она забыла молитвы. И чем помогут они, если целый священник не справился со злом доходного дома?

Садивский опустил голову, рога нацелились на жертву. В животе Саши пекло, будто там переваривались угли. Как же повезло тете Гале, умершей от инфаркта! Саша скорчилась на дне обшарпанного эмалированного гроба.

Мертвец оперся о косяк. И внезапно отпрыгнул. Зашипел. Нити слюны болтались с отвислой губы. У него и желудка-то не было: за распоротой шкурой на брюхе виднелся позвоночник. Но слюна обильно сочилась из пасти.

— Сука, — проскрежетал он, — вонючая сука. Тупая гнида.

Лапы скользнули по полу и остановились возле крашеной в зеленый цвет перемычки, отмечающей черту между паркетом и плиткой. Пальцы сжались, ногти вонзились в ладони.

— Шваль, — прорычал Садивский. Его утробный голос вибрировал от ненависти. Рога кололи пустоту. — Потаскуха!

Сашу осенило. Соль в пороге! Киношные вампиры нуждаются в приглашении. Хома Брут защищался от нечисти меловым кругом. А заложному мешала войти в ванную полоска хлористого натрия. Обыкновенная поваренная соль.

— Ты не можешь, — прошептала Саша, — не можешь ее переступить.

С обиженным рыком Садивский начал отползать. Ногти цокали по настилу. Ужасные черты скрыла полутьма. Он превратился в рогатый силуэт и исчез за поворотом. Ушел в гостиную.

«Мама убрала пороги, — подумала Саша, — раскупорила комнаты».

Тетя Галя знала о магическом свойстве соли. Наверное, ей подсказали сны. В снах, даже здесь, не все желают твоей смерти. Она засыпала порошок под высокие порожные бруски.

Надежда дала новые силы. Саша выпрямилась. За стеной в чулане килограммы соли. Хватит, чтобы выбраться, разбрасывая ее, как хлебороб — зерно. И у кладовки тоже есть порог. Достаточно рывка.

Она спустилась на пол. За дверями было тихо и пусто. Выл ветер, дождь стучал по крыше. Что он делает в маминой гостиной, этот дохлый медиум?

Саша смахнула слезу. Три секунды, и она — обладательница ящика соли. Занесла ногу над перемычкой.

Садивский вылетел из мрака и понесся к девушке. Она чудом не грохнулась на пол. Отпрянула в угол. Показалось, что он протаранит защиту, снесет нашпигованный солью брусок. Но заложный затормозил у порога. В его протянутой лапе извивался маленький шерстяной комочек. Саша услышала писк. Сердце сжалось от боли.

— Не прикасайся к нему, тварь!

Мертвец ехидно ухмыльнулся. Взвесил Сверчка в кулаке. Пасть открылась, слюнявая и смрадная. Саша вспомнила журнальную иллюстрацию, которая испугала ее в детстве. Репродукция картины — она запамятовала автора. Босх или Гойя. Сатурн, пожирающий детей. Римский бог с огромным ртом и глазами умалишенного.

Сверчок мяукал. Рука тащила его к частоколу зубов.

Саша зажмурилась. Заткнула ладонями уши, чтобы не слышать хруст. Насмешливое мурлыканье кормящейся гадины. Мертвец ел, перемалывая челюстями косточки. Саша задрала голову и закричала во все горло. Вопль понравился доходному дому.

Саша сидела, вглядываясь в алую тьму за изнанкой век, пока на кухне не зазвенела посуда. Тарахтел подвесной ящик с тарелками. Саша открыла глаза. Садивского не было в проеме. Судя по звукам, он вскарабкался на ящики. Саша провела взором по кафелю и потолку, проследила за источником шороха. Мертвец заполз в стену через вентиляционное отверстие. И уходил влево по тайным туннелям.

Едва шуршание умолкло, в подъезде раздались шаги. Взволнованный голос Ромы позвал ее по имени.

32

Мертвые

Рома сунул в карман дождевика фонарик, мощный, с ребристым стальным корпусом. Вынул из шкафа калоши, обулся. Мозг сверлили мрачные мысли. Саша в беде. Ей угрожает смертельная опасность.

Кортни забилась под стол и наблюдала за хозяином жалостливыми глазами. Уши поджаты. Хвост трепыхается робко. Собака была встревожена не на шутку. Раньше она не боялась грозы.

— Сынок, ты сдурел? — поинтересовалась мама.

— Я к Саше иду, — быстро ответил он. — Все нормально, мам.

— Какой нормально? Ты видел, что за окнами? Не подождет твоя Саша до утра?

— Не подождет, — теряя терпение, огрызнулся он.

— Такие вещи не ждут, — сказал папа, обнимая маму за талию. — Забыла, как я к тебе в буран добирался?

— Ох, мужчины…

Рома выскочил за дверь. Лифт загудел внизу. К черту. Он побежал по ступенькам. На улицу, где ветер выковыривал корни деревьев. Водостоки изрыгали упругие струи. В детском садике обвалилась ель. Ее ствол смял прутья ограды, а крона угодила на провода. Столбы накренились. Ливень перешел с галопа на рысцу.

Рома поднял капюшон. Заторопился напрямик по лужам безлюдными дворами. Кулинария, парикмахерская, сбербанк…. Треснуло, будто ударили кнутом, небо за вокзалом полыхнуло. Рома инстинктивно втянул голову. Прошмыгнул под фонарями и очутился за пределами микрорайона.

Ливень взрыхлял почву. Змийка расширилась. В темноте очертания рогоза напоминали выстроившееся перед боем войско, солдат, потрясающих копьями. Артиллерия обстреливала линию фронта. Твердь пульсировала. Подростком Рома читал о неудачниках, ставших жертвами молний. Видел ролики на ю-тубе. Моментальная вспышка, и человек валяется на асфальте возле черной подпалины, метки тока. Судороги, гибель.

Небо плело электрические веревки в десятки миллионов вольт. Рома бежал по полю. Калоши разъезжались. Луч ощупывал дорогу, вернее бездорожье. Дождь лупил по щекам, приходилось протирать глаза и отплевываться.

Кто-то ослепил Сашину родственницу. Жестоко наказал за Сашку. Но кто этот таинственный каратель?

Ветер отпихивал в болото. Срывал капюшон. Брызги орошали плащ. Молнии расцветали над яхт-клубом. Он представил, как они озаряют статуи и руины.