— Ты не живешь на Первомайской-один.
— Извини, я даже рад этому.
Саша скорчила гримасу.
— Неужели тебе мало? Или ты не улавливаешь ничего необычного в этих историях? Фотографии тети Гали и бассейн. Муха на стене и исчезнувшие жильцы. Мало?
Он взял ее руку в свою.
— Попробуй выбросить сны из своей теории. Смоделируй версию без снов. Просто шутки ради. Махонин построил на болоте чудное здание — да все здания Элле чудные. Чего стоит наш краеведческий музей. Да, построил на отшибе, но с другой стороны — недалеко от яхт-клуба, сел, дач, своего завода. И город разрастался на запад, и Змийка была шире. Бассейн под фундаментом? Обычный сток, чтобы подземные воды не подтопили подвал. Махонин не дружил с головой и, кстати, вполне мог верить в черную магию. Он заселил в квартиры жуликов, которых до чертиков боялись слуги и сельчане. И вешали на них всех собак. Авантюристы съехали, никого не предупредив, — мистификация? Или бежали от долгов? Виктор Гродт — морфинист и алкоголик, дитя Серебряного века. Тетя Галя…
— Выжившая из ума старуха, — Саша убрала ладонь со стола, — а я — семнадцатилетняя дура, начитавшаяся Эдгара По. Ты это хотел сказать?
— Извини меня, но доходному дому сто двадцать три года. В нем проживало множество людей. Откинь художника, тетю Галю, себя. Другие не подозревали ни о какой мистике.
— Ты не знаешь, — перечила она.
— Да ладно! Дядьке с третьего этажа снится Цвира Минц? А мой дед видит призрак Гродта, но утаивает от меня?
— Они — нет. Но кто-то точно испытывал эти чувства. Люди разные. Есть более восприимчивые, сильнее подверженные влиянию. Как я и ты. Кто-то обладает зачаточными способностями устанавливать контакт с потусторонним.
Рома опустошил бокал, поморщился.
— Ты не помогаешь мне, — произнесла Саша печально.
— Сказать честно? Я защищаюсь. От этого ужаса. От того, чтобы поверить в монстров. Художник в них верил, и что? Тетя Галя верила. Махонин. Прекрасные примеры, а? Собираешься финишировать, как они? — в его голосе зазвенела сталь. — Допустим, я чувствую. Да, у дома есть аура, и она плохая. Он вызывает тревогу. Черт с ним — он иногда пугает. Допустим, под ним лежат кости, что дальше? Что тебе говорил Гродт во сне? Не играй в игры Кучера. Но ты играешь.
— Нет!
— Да, Саша. Вместо того чтобы плюнуть на бредни, жить своей жизнью, а не чужим прошлым, ты зачем-то изучаешь его, консультируешься с дедом. Что ты можешь? Переехать?
Она пододвинула к нему руку, разрешила баюкать ее в сухих мужских ладонях.
— Что ты предлагаешь?
— А ты? Вызовешь экзорциста? Или священника? Мы не в кино, священники нас поднимут на смех. Но ты сама сказала, люди живут в доме, не общаясь с духами, не вникая в истории давно минувших лет. И я ужасно жалею, что поволок тебя в подвал.
— Ты ни при чем.
— Посмотри на все иначе. Десятки жильцов были счастливы в доме. И, если бы не он, мы бы не познакомились.
— Я ему признательна, — сказала Саша задумчиво.
Посетители расходились, Инна убирала пустую посуду. Мерцал огнями микрорайон за холмом.
— Правда или действие? — прищурилась Саша.
— Правда.
— Ты расстроился бы, если бы я переехала?
— Клянусь, я был бы совершенно разбит.
Они побрели по обочине к светящимся точкам.
— Правда или действие? — спросил он.
— Действие.
Он остановил ее под кустом бузины, обнял и страстно прижал к себе, к колотящемуся сердцу. Поцелуй вышел неловким, с конфузливым столкновением зубами, но она обвила его шею и помогла исправиться. Стоя в пыльной темноте, они целовались нежно и притворялись, что под вестибюлем нет котельной, а под котельной нет замшелого бассейна.
Придя домой, Саша забила в «Гугле»:
«Освятить квартиру. Священник. Шестин. Цена».
24
Исчезновение
— Еще! Еще! — охала она, перекрикивая пение Кайли Миноуг из колонок.
Припадала разгоряченным телом к скомканной постели, которую специально для него достала из ящика. Свежие простыни с огромными бутонами роз. Ноготки царапали боковину дивана. Сильные широкие ладони тискали ее ягодицы. Как она скучала по этим ощущениям, по мужской власти над ней.
— Постой, малышка, — прохрипел Коля, — дай отдышаться.
Инна перевернулась на спину. Коля улыбался ей, запыхавшийся немолодой мужчина. Инна была рада, что приняла приглашение. И что позвала Колю на чай. Она устала от одиночества.
Вчера ей снова снился этот кошмар. Еще ярче, выпуклее предыдущих. Она стояла на безлюдной террасе. Была ночь, и она переживала, что заблудится в беззвездной тьме, свалится в реку ненароком, не найдет дом. Мрак окружал кафе. Непроницаемый, физически ощутимый. Иногда в нем проносились, лязгая металлом, гладкие туши, но она сомневалась, что это фуры дальнобойщиков. Разве могут грузовики мчаться с незажженными фарами в такой мгле?
Она хотела уйти, спрятаться на кухне. Все равно посетителей не будет, никто не дойдет до «Водопоя» сегодня. Но что-то остановило ее. Она повернулась, посмотрела туда, где минуту назад пустовали стулья. За столиками сидели клиенты. За каждым столом, и это были не люди. Манекены.
Белые кисти со спаянными пальцами чинно оперлись о столешницы. Оранжевые лампы освещали плоские невыразительные овалы. Пластиковые губы усмехались. Пластиковые волосы разделяли аккуратные проборы. Нарисованные глаза буравили официантку. Болтались бирки на неношеной одежде.
— Нет, — прошептала она, — пожалуйста.
Инна моргнула испуганно, и манекены рывком приблизились. Поменялись местами. Только что тот, в «Армани», был у ограды, и вот он рядом, и полусогнутые руки словно манят ее: давай потанцуем…
«Я умру, если они прикоснутся ко мне».
Куклы становились ближе, стоило ей отвлечься. Теснили во мрак. Она ненавидела манекены. Эти обитатели витрин внушали ей ужас. Големы, подделки. В детстве она втемяшила себе, что встречала живого манекена. Лет до десяти верила и рассказывала бабушке, но бабушка вряд ли слушала ее бредни.
Манекен, одетый с иголочки, в начищенных до блеска туфлях. Незапоминающаяся внешность, зализанные волосы…
— Залазь ко мне в машину, звездочка, я друг твоей мамы, она ищет тебя.
Инна забыла, что случилось потом. Вероятно, манекен отвез ее на игрушечном автомобиле в манекенью страну, а потом высадил около парка, заплаканную.
Проходя мимо витрин, Инна опускала взор. Вы замечали, что манекены немного меняют позы, пока вы не смотрите на них?
В последнем сне манекены напирали и тянули к ней протезы. Она проснулась, захлебываясь слезами. Позвонила напарнице и хозяину «Водопоя». Выбила три отгула. Как там зовут весельчака, что назначал ей свидания и приходил в кафе пару раз? Коля. Крестный папа ее милой соседки.
— Ты чудо, — сказал любовник, поглаживая полные девичьи бедра.
Она приподняла руками свою пышную грудь, чтобы он хотел, чтобы изнывал от желания.
— Поцелуй меня.
Губы страстно впились в мякоть.
Инне исполнилось двадцать восемь. Ее жизнь была чередой разочарований. Она похоронила обоих родителей. И двух детей, пусть и не было гробиков и крестов над могилами. Кровотечение, алые сгустки, чистка в гинекологии. Двадцатая неделя и двадцать шестая. Врачи говорили: недостаток прогестерона. Прописали гормональную терапию. Муж бросил ее. Ребенок был слабым шансом сохранить треснувший по швам брак. Она мечтала о материнстве, о большой счастливой семье.
Осенью Инна начала все с нуля. Устроилась в кафе на окраине города. Сняла шикарную квартиру. Однокомнатная в Речном обошлась бы дешевле, но теснота вызывала у нее панику. Хозяева квартиры обитали за границей, она могла жить в их двушке хоть до старости. Обустроить детскую.
Дореволюционные хоромы вместили бы ораву детей.
Впервые переступив порог, она поняла, что здесь сумеет построить будущее, которое заслужила. Стены нашептывали о счастье.
Однако с переездом ей стали сниться странные сны. Про старые кости. Про манекены. Про Урфина Джюса. Так она нарекла главное чудище из повторяющихся кошмаров. Во сне она знала, что Урфин Джюс прячется под фундаментом, всегда скрытый темнотой. Он управлял манекенами, как герой волковской сказки — деревянными солдатами. Натравливал их на Инну. Он был очень плохим. Очень голодным.
