Кто бы знал, как я люблю лето.

Почти неприлично люблю – особенно для такого мрачного парня, каким кажусь снаружи. Когда яркое солнце на набережных чередуется с благодатной тенью под пышной листвой дубов; когда птицы поют особенно ликующе и громко; когда всюду пахнет свежестью цветов, а в стакане с кофе позвякивает лед, мое сердце буквально пляшет – недалеко до инфаркта, – и пальцы тянутся к клавишам, чтобы играть такую же бесконечно живую музыку, как живо все вокруг.

– Как же красиво, – выдохнул я, наверное, в трехтысячный раз за утро, и Феликс посмотрел на меня со странным выражением лица. – Невыносимо. Мне почти плохо.

– Тебя точно не подменил никто из доппельгангеров, которых мы на прошлой неделе ловили на Большой Морской улице? – Он протянул руку и коснулся моего лба тыльной стороной ладони, будто меря температуру. – И на больного ты не похож. Удивительно.

Мне даже не хотелось ворчать в ответ.

– Что удивительного в том, что я чувствителен к прекрасному? – лишь мирно спросил я.

Мы сидели за одним из уличных столиков «Астории», прямо напротив Исаакиевского собора. Красный тент накрывал нас, как ракушка, а покрытые белым шоколадом пирожные, которые официантка эффектно принесла на блюде под металлическим колпаком, напоминали жемчужины.

Было раннее утро субботы. Перед собором уже гуляли туристы, за соседним столиком слышалась быстрая французская речь. Какая-то модно одетая девушка совершала пробежку в сторону Невы, сопровождаемая таким же кудрявым, как она сама, мальтипу. Все вокруг благоухало чистотой и благополучием, и за это всеохватывающее ощущение гармонии я особенно любил июнь.

Я мог бы прямо сейчас встать и пропеть осанну. Даже тяжелая бессонная ночь не сказывалась на моем превосходном настроении. Много часов подряд мы гонялись за гремлином, который поселился в «Астории». Вероятно, его по ошибке привез в чемодане кто-то из постояльцев. Хотя, может, и специально: ведь лучший способ избавиться от преследующего тебя гремлина – это подкинуть ему какую-нибудь более интересную жертву, чем ты сам. А кто может быть интереснее, чем постояльцы гостиницы, съехавшиеся со всех уголков мира? Выбирай не хочу!..

Управляющий «Астории» в благодарность предложил угостить нас завтраком, и вот мы здесь.

То и дело я ловил любопытные взгляды прохожих. Думаю, мы могли смотреться достаточно интригующе.

Феликс получил фингал от брошенного гремлином пресс-папье, и поэтому даже в тени сидел в крупных солнцезащитных очках. Такие любому придают ауру загадочности, а в случае красавчика Феликса одаривают катастрофической силой, могущей останавливать движение на городских улицах. Вкупе с золотыми волосами, нечеловеческим изяществом черт лица, привычным чокером и бело-бежевой гаммой одежды очки превращают Рыбкина в кинозвезду. Думаю, секрет заключается в том, что под темными стеклами не видно живой мимики и, скажем так, шального оптимизма Рыбкина. Очки скрывают эти утешающие признаки своего парня и делают Феликса недосягаемым и таинственным – настоящей знаменитостью.

Наверное, я в своей черной одежде мог бы сойти за его телохранителя, не будь столь угловат и худ. Может, прохожие думают, что я его менеджер? Или юрист? Или… Я взял со стола и надел свои очки.

Или тоже звезда, да. Теперь мы в равных условиях.

Я загадочно улыбнулся официантке, принесшей нам чай, а она в ответ вздрогнула и опустила взгляд. Жаль. Наверное, решила, что я ей угрожаю.

– Ты прав, в этом нет ничего странного, – задумчиво проговорил Феликс, и я не сразу сообразил, что он отвечает на мой давно прозвучавший вопрос о прекрасном.

Видимо, он всерьез задумался над ответом. Или просто боролся с дремотой и поэтому отчаянно тормозил.

– Чувство прекрасного свойственно всем людям – хотя у некоторых оно почти атрофировалось из-за беспорядочных потоков информации, которые они не хотят или не могут остановить. Однако то, что я наблюдаю в тебе, – это не просто чувство, а талант снова и снова видеть прекрасное даже в уже знакомых вещах.

Он обвел взглядом Исаакий. Прямо сейчас величественный образ собора сохранялся в памяти по крайней мере трех десятков смартфонов, наведенных на него туристами.

– Когда ты видишь что-то часто, то начинаешь воспринимать это как должное, каким бы удивительным оно ни было. Из-за этого многие столь сильно любят путешествия – в поездке впечатления свежи, а также остро чувствуется мимолетность и ценность красоты. Это побуждает к еще большей внимательности и желанию успеть полюбить. И поэтому же существует оборот «что имеем – не храним, потерявши – плачем», ведь только лишившись важного предмета, удается взглянуть на него по-новому и опять остро ощутить его прелесть… Но ты – другое дело. Сомневаюсь, что тебе часто приходится сожалеть о пренебрежении чем-либо, потому что твои чувства одинаково сильны в первый день созерцания прекрасного и годы спустя.

Меньше всего на свете я ожидал, что этим утром Феликс уйдет в подобные размышления, и поэтому слушал его удивленно. Он словно признал во мне наличие некой суперсилы. Однако она вовсе не была уникальной. Я хотел указать на это, но Рыбкин, словно прочитав мои мысли, продолжил:

– Думаю, все люди искусства обладают этим талантом. Будучи пианистом, ты бы не смог добраться до сердец слушателей, если бы сам каждый раз не чувствовал в давно знакомой мелодии свежей прелести. И это умение без устали видеть и впитывать прекрасное проявляется у тебя во всем, в том числе в нестерпимом желании снова и снова восхищаться солнечным деньком или давно знакомым профилем собора. Что со стороны сначала может показаться наигранным, но на самом деле является искренним проявлением твоих чувств.

И Феликс, сняв очки, тепло улыбнулся.

– Спасибо тебе за это, Женя. Мне кажется, в этой сфере ты – мой учитель. Уроки восприятия красоты – не тот курс, который бы я выбрал осознанно, но тот, который нужен каждому, кто хочет прожить счастливую жизнь.

Такие слова смущали. Я поставил локти на стол и прикрыл лицо руками.

– И это ты спрашивал, в порядке ли я?.. Феликс, какая муха тебя укусила?

– Философская, думаю, – ответил он.

– Надень очки обратно. Ты пугаешь людей своим фингалом.

– О нет, неужели в нем ты не можешь увидеть ничего красивого? Ты печалишь меня, сэнсэй!..

Я мог двумя способами принять размышления Рыбкина.

Во-первых, счесть ситуацию очень неловкой и в дальнейшем вспоминать о ней каждый раз, когда хотел бы восхититься чем-то, – и, соответственно, прикусывать язык. Боялся бы показать себя слишком впечатлительным и наивным. Какой-то восторженной пигалицей, а не суровым мужиком.

Во-вторых, я мог рискнуть принять похвалу и согласиться с Феликсом. Хотя мне всегда сложно слушать комплименты. В ответ почему-то хочется извиниться. А еще убежать.

Ведь люди, говоря хорошее обо мне, наверняка имеют в виду не меня настоящего, а некий идеализированный образ Евгения Фортунова, который создали они сами. Согласившись с похвалой, я обману их, ведь на самом деле я далеко не так хорош.

Например, я не какой-то маэстро, который может научить восприятию красоты. Я вообще об этом никогда не думал. Восхищался, и все. Может, потому, что в моей голове слишком мало других, более умных мыслей, и радость от погожего денька возникает там сама по себе, просто занимая вакантное место.

Приняв комплимент, я рискую затем разочаровать его дарителя, и это меня пугает.

Но в то же время я понимаю, что подобные страхи – это лишь мысли. Более того, они могут отравить жизнь не только мне (жизнь, в которой я отказываюсь признавать чужую благодарность), но и другим – кому приятно находиться в обществе вечно недовольного собой человека? Да еще и отвергающего теплые чувства из-за непрекращающейся войны с самим собой?