Он взял мою руку и поцеловал ее. Он вполне овладел собой, и это еще больше меня ободрило.

- Судя по тому, что вы сейчас сказали, - промолвила я, - можно надеяться, что вы будете работать там, где хотели?

- Да, - ответил он. - Я добился этого с помощью мистера Джарндиса, а вы так хорошо его знаете, что вам легко догадаться, как велика была его помощь.

- Бог да благословит его за это, - сказала я, протянув ему руку, - и благослови вас бог во всех ваших начинаниях!

- Это пожелание поможет мне работать лучше, - отозвался он. - Оно поможет мне выполнять мои новые обязанности, как новое священное поручение, данное вами.

- Бедный Ричард! - невольно воскликнула я. - Что он будет делать, когда вы уедете?

- Мне пока еще рано уезжать. Но даже если бы надо было, я не покинул бы его, дорогая мисс Саммерсон.

И еще об одном должна была я сказать ему на прощанье. Я знала, что, умолчав об этом, я буду менее достойной той любви, которую не могла принять.

- Мистер Вудкорт, - начала я, - прежде чем расстаться со мной, вы будете рады узнать от меня, что будущее представляется мне ясным и светлым, что я совершенно счастлива и вполне довольна своей судьбой, что мне не о чем жалеть и нечего желать.

Он ответил, что бесконечно рад это слышать.

- С самого детства, - сказала я, - обо мне неустанно заботился лучший из людей - человек, с которым я связана такими узами привязанности, благодарности и любви, что за всю свою жизнь, как бы я ни старалась, я не смогу выразить всей глубины чувств, которые испытываю к нему в течение одного-единственного дня.

- Я разделяю эти чувства, - отозвался он. Ведь вы говорите о мистере Джарндисе.

- Вам хорошо известны его достоинства, - сказала я, - но лишь немногие могут понять величие его души так, как понимаю я. Все его самые высокие и лучшие качества открылись мне ярче всего в том, как он строил мою такую счастливую жизнь. И если бы вы раньше не питали к нему чувств величайшего уважения и почтения, - а я знаю, вы его уважаете и почитаете, - эти чувства возникли бы у вас теперь, после моих слов, и в вашей душе пробудилась бы благодарность к нему за меня.

Он с самой горячей искренностью подтвердил мои слова. Я снова протянула ему руку.

- До свидания, - сказала я, - прощайте!

- "До свидания" - то есть до новой встречи завтра; а "прощайте" - в знак того, что мы навсегда прощаемся с этой темой?

- Да.

- До свидания; прощайте!

Он ушел, а я стояла у темного окна и смотрела на улицу. Его любовь, столь верная и великодушная, явилась так неожиданно, что не прошло и минуты после его ухода, как твердость снова изменила мне, и слезы, хлынувшие у меня из глаз, помешали мне видеть все, что было за окном.

Но то были не слезы горя и сожаления. Нет. Он назвал меня "любовь всей моей жизни", сказал, что я вечно буду так же дорога ему, как теперь, и сердце мое едва могло вынести радостное торжество, принесенное мне этими словами. Моя первая безумная мысль исчезла. Нет, не поздно услышала я его слова, ибо не поздно было вдохновиться ими, чтобы идти по пути добра, верности, благодарности и довольствоваться своей судьбой... Как легок был мой путь! Насколько легче его пути!

ГЛАВА LXII

Еще одна неожиданность

В тот вечер я была в таком состоянии, что не могла никого видеть. Я не могла даже взглянуть на себя в зеркало, - мне казалось, что мои слезы укоряют меня. Не зажигая свечи, я в темноте ушла к себе в комнату, в темноте помолилась и в темноте легла спать. Мне не нужно было света и для того, чтобы перечитать письмо опекуна, - это письмо я знала на память. Я достала его и мысленно прочла при том ярком свете благородства и любви, которые исходили от него; потом легла в постель, положив письмо на подушку.

Наутро я встала спозаранку и позвала Чарли гулять. Мы накупили цветов для обеденного стола, а вернувшись, принялись расставлять их в вазы, и вообще дел у нас было по горло. Встали мы так рано, что до завтрака оставалось еще много времени, и я успела позаниматься с Чарли; а Чарли (которая по-прежнему не обнаруживала никаких успехов в грамматике) на этот раз отвечала с блеском, так что мы обе показали себя с лучшей стороны во всех отношениях. Вошел опекун и сказал: "Ну, дорогая, сегодня вид у вас еще более свежий, чем у ваших цветов!" А миссис Вудкорт процитировала и перевела несколько строф из "Мьюлинуиллинуода", в которых воспевалась озаренная солнцем горная вершина, после чего сравнила меня с нею.

Все это было так приятно, что я, кажется, сделалась еще более похожей на эту самую вершину. После завтрака я стала искать удобного случая поговорить с опекуном, - заглядывала туда-сюда, пока не увидела, что он сидит у себя в комнате... той самой, где я провела вчерашний вечер... и что с ним никого нет. Тогда я под каким-то предлогом вошла туда со своими ключами и закрыла за собой дверь.

- Это вы, Хозяюшка? - сказал опекун, подняв глаза; он получил несколько писем и сейчас, видимо, отвечал на них. - Вам нужны деньги?

- Нет, нет, денег у меня достаточно.

- Что за Хозяюшка, - как долго у нее держатся деньги, - воскликнул опекун, - другой такой нигде не сыскать.

Он положил перо на стол и, глядя на меня, откинулся на спинку кресла. Я часто говорила о том, какое у него светлое лицо, но тут подумала, что никогда еще не видела его таким ясным и добрым. Оно было озарено столь возвышенным счастьем, что я подумала: "Наверное, он сегодня утром сделал какое-то большое и добро дело".

- Что за Хозяюшка, - задумчиво улыбаясь мне, повторил опекун, - как долго у нее держатся деньги; другой такой нигде не сыскать.

Он ничуть не изменил своего прежнего обращения со мной. Мне так оно нравилось, и я так любила опекуна, что, когда теперь подошла к нему и села в свое кресло, которое стояло рядом с его креслом, - здесь я обычно читала ему вслух, или говорила с ним, или работала молча, - я едва решилась положить руку ему на грудь, - так не хотелось мне его тревожить. Но я поняла, что вовсе его не потревожила.

- Милый опекун, - начала я. - Я хочу поговорить с вами. Может быть, я в чем-нибудь поступала нехорошо?

- Нехорошо, дорогая моя?

- Может быть, я была не такой, какой хотела быть с тех пор, как... принесла вам ответ на ваше письмо, опекун?

- Вы всегда были такой, какой я хотел бы вас видеть, моя милая.

- Я очень рада этому, - сказала я. - Помните, как вы спросили меня, считаю ли я себя хозяйкой Холодного дома? И как я сказала "да"?

- Помню, - ответил опекун, кивнув. Он обнял меня, как бы желая защитить от чего-то, и с улыбкой смотрел мне в лицо.

- С тех пор, - промолвила я, - мы говорили об этом только раз.

- И я тогда сказал, что Холодный дом быстро пустеет; так оно и оказалось, дорогая моя.

- А я сказала, - робко напомнила я ему: - "Но хозяйка его остается".

Он все еще обнимал меня, как бы защищая от чего-то, и ясное его лицо все так же светилось добротой.

- Дорогой опекун, - сказала я, - я знаю, как вы отнеслись к тому, что произошло после этого, и каким внимательным вы были. С тех пор прошло уже много времени, а вы как раз сегодня сказали, что теперь я совсем поправилась, так, может быть, вы ждете, чтобы я заговорила сама? Может быть, мне самой надо это сделать? Я стану хозяйкой Холодного дома, как только вы этого пожелаете.

- Вот видите, - весело отозвался он, - как у нас с вами сходятся мысли! Я ни о чем другом и не думаю - за исключением бедного Рика, а это очень большое исключение. Когда вы вошли, я как раз думал об этом. Так когда же мы подарим Холодному дому его хозяйку, дорогая?

- Когда хотите.

- Ну, скажем, в будущем месяце?

- Хорошо, в будущем месяце, дорогой опекун.

- Итак, день, когда я сделаю самый радостный для меня, самый лучший шаг в моей жизни, - день, когда я стану счастливейшим из людей и мне можно будет завидовать больше, чем любому другому человеку на свете, - день, когда мы подарим Холодному дому маленькую хозяюшку, - этот день настанет в будущем месяце, - сказал опекун.