Архип вытащил теплую еще болванку. Положил на наковальню.

Взял напильник. Новый, английский, с мелкой насечкой.

Тишина в цехе стала абсолютной. Слышно было только, как капает вода с крыши.

ВЖЖЖИК!

Звук был… певучим и чистым.

Напильник скользнул по металлу, с трудом цепляясь за поверхность.

Архип замер. Он провел пальцем по пропилу. Потом поднял глаза на меня. Его лицо, вечно перемазанное сажей, расплылось в широкой, блаженной улыбке. Улыбке мастера, который только что прикоснулся к Богу.

— Вот это… — хрипло сказал он, и голос его дрогнул. — Вот это, Андрей Петрович, настоящая сталь.

Илья Кузьмич подошел, не веря. Выхватил напильник у Архипа. Сам шаркнул по слитку. Раз. Другой.

Бросил напильник. Снял шапку. И низко, в пояс, поклонился тигелю.

— Ну, колдуны… — прошептал он. — Ну, черти…

Я повернулся к Черепановым.

— Видели? — спросил я.

Ефим кивнул. Он был бледен.

— Видели, Андрей Петрович. Такое железо… Из него хоть пушки, хоть оси, хоть перья для ангелов делать можно.

— Вот и будете делать, — сказал я, улыбнувшись. — Оси. Для паровозов. Когда время придет.

Слиток всё ещё был тёплым, как свежеиспечённый хлеб, но весил он, как хороший камень. Он пошел по рукам. Осторожно, с благоговением, словно это был не кусок мёртвого железа, а новорождённый наследник престола, которого показывают придворным.

Кузнецы — народ суровый, они не верят словам. Они верят пальцам, ушам и глазам.

Рыжий Гришка, тот самый, что ещё вчера спрашивал про линейку, принял слиток, прижал его к груди, обжёгся через рукавицу, но не отпустил. Он провёл ногтем по гладкой грани, где только что прошёл напильник Архипа.

— Зеркала не надо, — прошептал он, глядя на блестящий срез. — Чисто, как у кота… кхм… глаза.

Слиток перекочевал к Ефиму Черепанову. Старый мастер взял его, взвесил на руке. Хмыкнул. Потом достал из кармана маленький молоточек-кирочку, которым он, по привычке, простукивал котлы, и легонько ударил по торцу.

ДЗЫН-Н-НЬ…

Звук был долгий. Он висел в воздухе цеха, перекрывая даже шум далёкой паровой машины.

— Поёт, — сказал Ефим, поворачиваясь к сыну. — Слышишь, Мирошка? Ни трещины, ни каверны. Монолит.

Мирон, вцепившийся в металл взглядом, кивнул.

— Тятя, — сказал он тихо, но в тишине цеха его услышали все. — Если мы из этого поршня отливать будем… или шатуны… Мы ж давление в котле вдвое поднять сможем. Оно ж не лопнет.

— Не лопнет, — подтвердил я, наблюдая за их реакцией. — Оно скорее погнётся, но не предаст. Вязкость, мужики. Вязкость и твёрдость в одном флаконе.

— Из этого подшипники точить впору, — заключил Мирон, проводя пальцем по грани. — Скользкая сталь, плотная.