Один из солдат, молодой, с курносым лицом и нервными руками, шагнул в сторону, когда Шнурок метнулся мимо его сапога, и замахнулся прикладом:

— Пшёл вон, тварь!

Я перехватил приклад левой рукой. Мягко, без рывка, просто обхватив пальцами «Трактора» стальную трубу подствольника и остановив движение, как останавливают маятник.

— Отставить. Он со мной, — заявил я.

Солдат уставился на мою руку, потом на меня, потом на Шнурка, который из-за моей ноги шипел на него, как закипающий чайник.

Епифанов обернулся. Посмотрел на Шнурка, и брови поехали вверх, медленно, с тем выражением человека, который за свою карьеру видел многое, но динозавра на поводке у старого друга в списке виденного ещё не имел.

— Это ещё что за покемон? — спросил он.

— Трофей, — сказал я. — Ходит за мной по пятам. Пришлось усыновить.

Епифанов хмыкнул. Присел на корточки, разглядывая Шнурка, который в ответ ощетинился, расправил загривковые перья и издал звук, который при большом воображении можно было принять за рычание взрослого хищника. При маленьком воображении это было скорее бурчание рассерженного хомяка.

— Надо же, — сказал Епифанов, выпрямляясь. — Впервые вижу, чтобы троодон вёл себя как дворняга. Ладно, пусть идёт. В таком возрасте он не опасен.

Помолчал секунду и добавил:

— Даже интересно, что из этого выйдет. Зная тебя, Кучер, мы будем все приятно удивлены.

Кабинет майора располагался на втором этаже административного блока и, судя по обстановке, служил ему одновременно рабочим местом, столовой, спальней и, вероятно, кладовой для всего, что не влезло в оружейку.

Железный стол стоял у стены, заваленный картами, папками и пустыми кружками. На стене висела огромная топографическая карта сектора с цветными булавками и нитями, образующими паутину маршрутов, зон ответственности и чьих-то территориальных амбиций.

Рядом стоял сейф, массивный, старый, с вращающимся кодовым замком. Под потолком гудел вентилятор, лениво гоняя тёплый воздух, пахнущий бумагой, оружейным маслом и застарелым табачным дымом.

Шнурок обнюхал каждый угол, чихнул от пыли, забрался на стул у стены и свернулся клубком, обмотав себя хвостом. Янтарные глаза следили за нами из-под полуопущенных век, и через минуту он уснул, вздрагивая во сне. Набегался, наволновался. Я его понимал.

Епифанов открыл сейф, порылся на нижней полке и вытащил мутный стеклянный графин, в котором плескалась жидкость неопределённого цвета, где-то между болотной тиной и застоявшимся чаем. Следом появились два гранёных стакана, из тех, которые пережили развал Союза, три войны и, судя по щербинам на кромке, пару рукопашных схваток.

— «Болотная», — сказал Епифанов, разливая.

Жидкость текла густо, маслянисто, и в воздух поднялся запах, от которого у меня непроизвольно сморщился нос. Грибы, спирт, и что-то ещё, земляное, тяжёлое, словно кто-то настаивал самогон на торфе.

— Местный настой. На грибах и спирте. Гадость редкая, но мозги прочищает лучше водки.

Он придвинул стакан ко мне. Я взял, покрутил в пальцах. Мутная жидкость качнулась, оставив на стекле маслянистый след.

— За встречу, — сказал Епифанов.

Мы выпили.

Ощущение было такое, будто кто-то влил в горло расплавленный свинец, приправленный лесным пожаром. Жидкость обожгла пищевод, рухнула в желудок и взорвалась там тёплой волной, от которой по телу «Трактора» прошла крупная дрожь. Глаза заслезились. Рот наполнился привкусом сырых грибов, хвои и чего-то горького, неидентифицируемого, что, вероятно, было либо ферментом местной флоры, либо медленно действующим ядом.

Я поморщился. Епифанов крякнул и занюхал кулаком, по-солдатски, как нюхали ещё в учебке.

— Ну рассказывай, — он откинулся на стуле, который жалобно скрипнул под его весом. Лицо расслабилось, командирская маска сползла на пару миллиметров, обнажив усталость, которую он прятал весь день. — Ты же не просто так в «расходники» записался. У тебя пенсии хватит на домик в Сочи.

Я крутил стакан в пальцах. Гранёное стекло было тёплым от содержимого и скользким от конденсата. Внутри стакана ещё оставалась капля «Болотной», мутная, как мои перспективы.

— Я за сыном пришёл, Гриша, — обозначил я. — Сашка. Он на «Востоке-5». Связи нет. Он прислал мне сообщение. Я решил сам его вытащить.

Рука Епифанова, наклонявшая графин над вторым стаканом, замерла. Мутная струйка застыла в воздухе, потом сорвалась одинокой каплей, гулко ударившей о дно стакана. Он медленно поставил графин на стол. Аккуратно, точно, как ставят хрупкий предмет, когда руки начинают подрагивать.

Лицо изменилось. Не выражением, выражение осталось тем же, но как-то осело, потяжелело, словно под кожу подложили лишний год. Морщины, которые минуту назад были просто линиями усталости, стали глубже, темнее, и глаза, эти колючие светлые глаза, которые смотрели на меня с тем же весёлым прищуром, что и в суданской пыли, потухли.

Он смотрел на меня. Долго. Тяжело. Так смотрят на человека, которому предстоит услышать то, после чего мир делится на «до» и «после».

— Пей, Рома, — сказал он тихо. — Пей до дна.

Он пододвинул мне полный стакан. Жест был точный, почти нежный, и от этой нежности по позвоночнику прошёл холод, который не имел отношения ни к пене, ни к кондиционеру, ни к ночному воздуху, сочившемуся сквозь неплотно закрытое окно.

— Гриша?

Епифанов сцепил руки на столе. Пальцы побелели в суставах.

— Крепись, брат, — голос стал глухим, далёким, как будто шёл из-за толстой стены. — Тут жопа полная. Нет больше «Востока-5».

Пауза. Секунда. Может, вечность.

— И Сашки твоего… больше нет. Он погиб.

Глава 2

Сашки больше нет…

Три слова. Они вошли в меня не через уши, а через солнечное сплетение, как осколок, который пробивает броню не силой удара, а точностью попадания как в единственный незащищённый шов.

Я знал это ощущение. Помнил его телом, мышечной памятью, записанной в нервные окончания. Так чувствуешь себя, когда взрывная волна прошла слишком близко: вроде стоишь, вроде цел, а внутри уже что-то сместилось, и ты ещё не понимаешь, что именно, но понимаешь, что до взрыва ты был одним, а после него стал другим.

Гришино лицо плавало передо мной, и я видел, как его рот продолжает двигаться, что-то ещё произносит, может быть, слова утешения или подробности, но звук пропал. Просто исчез, как будто кто-то вынул из мира батарейку, отвечающую за акустику.

Остались только губы, которые шевелились в тишине, и глаза, колючие светлые глаза, в которых я читал сейчас не командирскую жёсткость, а ту осторожную сострадательность человека, который знает, что нанёс рану, и ждёт, когда из неё пойдёт кровь.

Кровь не шла. Пока.

Вместо неё пришёл холод. Он начался в животе, в той точке, где солнечное сплетение собирает в узел нервные окончания со всего тела, как электрощиток собирает провода.

Там что-то оборвалось, щёлкнуло с коротким внутренним хрустом, и из этого разрыва потёк леденящий холод, заполняющий все нутро.

Желудок.

Лёгкие.

Грудная клетка.

Он поднимался медленно, неотвратимо, и с каждым сантиметром мир вокруг терял цвет.

Сердце аватара, мощный модифицированный мускул, рассчитанный на перекачку усиленной крови по телу, которое в полтора раза сильнее обычного человеческого, споткнулось.

Пропустило удар.

Я почувствовал эту паузу, провал, пустую долю секунды, когда в груди не было ничего, ни ритма, ни движения, ни жизни, только тишина и ожидание.

А потом следующий удар пришёл тяжёлым, болезненным толчком, от которого дрогнули рёбра, и каждый последующий повторял его, гулко и натужно, как поршень двигателя, работающего на последних каплях топлива.

Звук вернулся. Не весь сразу, а кусками, как радиосигнал, пробивающийся через помехи. Гул вентилятора под потолком. Стук капель за окном. Скрип Гришиного стула.

И его голос. Тихий, осторожный: