Серия «Живая классика»

1890–1960

Текст печатается по изданию:

Пастернак Б. Л. Доктор Живаго: повести, статьи и очерки. М.: Слово/Slovo, 2000

Вступительная статья

Е. Б. Пастернака

Комментарии

Е. В. Пастернак

Художник

Л. О. Пастернак

© Пастернак Б. Л., наследники, 1988

© Пастернак Е. Б., наследники, вступительная статья, 2005

© Пастернак Е. Б., наследники, комментарии, 2005

© Оформление серии. Издательство «Детская литература», 2026

Зрелые годы Бориса Пастернака пришлись на трагически тяжелое время. Причем это касалось не только внешних событий жизни, но, что для художника было особенно трудно, – обстоятельств, касавшихся его призвания писателя. Это – распад форм в самом искусстве, господство мертвого идеологического теоретизирования и подчиненной политическим целям критики привели к замене профессионального искусства ремеслом дурного вкуса. Постоянное противоборство с царящей и торжествующей пошлостью требовало смелости и риска, способности не прерывать работу в самые тревожные и угрожающие времена. В конце жизни он позволил себе признать: «…по слепой игре судьбы мне посчастливилось высказаться полностью, и то самое, чем мы привыкли жертвовать и что есть самое лучшее в нас, – художник оказался в моем случае незатертым и нерастоптанным».

Во времена самого тяжкого гнета он был уверен: изменения к лучшему начнутся с духовного пробуждения общества. Эта вера особенно глубоко проявилась с предвестием победы в Отечественной войне.

«Если Богу будет угодно и я не ошибаюсь, – писал Пастернак летом 1944 года, – в России скоро будет яркая жизнь, захватывающе новый век и еще раньше, до наступления этого благополучия в частной жизни и обиходе, – поразительно огромное, как при Толстом и Гоголе, искусство. Предчувствие этого заслоняет мне все остальное неблагополучие и убожество моего личного быта и моей семьи, лицо нынешней действительности, домов, улиц и пр. и пр. Предчувствием этим я связан с этим будущим, не замечаю за ним невзгод и старости и с некоторого времени служу ему каждой своей мыслью, каждым делом и движением».

Такой «службой будущему» стало для Пастернака писание романа «Доктор Живаго». Надежды, составлявшие историческое содержание первых послевоенных лет, пробудили в нем желание написать большое прозаическое произведение, содержательное и доступное, куда, как «звездные скопления», включались бы давно продуманные мысли о жизни и красоте как свете повседневности.

К этому времени у него определилось очень строгое отношение к сделанному им и тем послесимволистским поколением поэтов, к которому он принадлежал, – его все более привлекало желание взять на себя задачу продолжения сделанного его старшими современниками, Рильке и Прустом. «Я хотел бы, чтобы во мне сказалось все, что у меня есть от их породы, чтобы как их продолжение я бы заполнил образовавшийся после них двадцатилетний прорыв и договорил недосказанное и устранил бы недомолвки».

Роман о докторе Живаго стал выражением радости, превозмогающей страх смерти. Трагическая судьба героя сливалась с судьбой автора и стала символом поколения, к которому они оба принадлежали.

Одно из первоначальных названий романа «Мальчики и девочки» связывает его главное настроение со стихотворением А. Блока, посвященным празднику Вербного воскресенья, который открывает собой Страстную неделю, последнюю в земной жизни Иисуса Христа.

Это название переносило в детский мир начала века, первые десятилетия поколения, впитавшего в себя богатое наследство прошлого и выросшего на поэзии Блока. Это был опыт сравнительно стабильного XIX века, выразившийся в глубине устоявшегося уклада, успехах образования, литературы, искусства и бурно развивавшейся философской мысли. Они были воспитаны в благородных традициях демократизма и стремления достойно проявить свои способности.

«Все эти мальчики и девочки нахватались Достоевского, Соловьева, социализма, толстовства и новейшей поэзии. Это перемешалось у них в кучу и уживается рядом. Но они совершенно правы. Все это приблизительно одно и то же и составляет нашу современность, главная особенность которой та, что она является новой, необычайно свежей фазой христианства», – думал о молодом поколении начала XX века дядя Юрия Живаго, философ и бывший священник Николай Николаевич Веденяпин.

В рассуждениях Веденяпина с яркой отчетливостью выражено отрицательное отношение к языческому Риму с его сангвиническим свинством «жестоких, оспою изрытых Калигул, не подозревавших, как бездарен всякий поработитель». В этом проявилось открытое неприятие современной сталинской эпохи с ее культом вождей и «хвастливой мертвой вечностью бронзовых памятников и колонн». Однако откровенные выпады накопившейся желчи против нынешних форм «лживой и трусливой низкопоклонной стихии» оставались не замеченными читателями и слушателями 1940-х годов, чей слух и взор был застлан риторически фальшивой пропагандой социалистического строительства. Внимание привлекало чудо явления Христа. «И вот в завал этой мраморной и золотой безвкусицы пришел этот легкий и одетый в сияние, подчеркнуто человеческий, намеренно провинциальный, галилейский, и с этой минуты народы и боги прекратились и начался человек, человек-плотник, человек-пахарь, человек-пастух в стаде овец на закате солнца, человек, ни капельки не звучащий гордо, человек, благодарно разнесенный по всем колыбельным песням матерей и по всем картинным галереям мира».

Противники романа встречали в штыки его христианскую линию, видя в ней странности автора, который оторвался от современной действительности и зачем-то воскрешал давно устаревшие и изжившие себя представления. С другой стороны удивительно думать, с какой верой в вечную силу одухотворяющей верности Христу писались эти страницы в темные годы безверия и безвременщины, когда и на самом деле казалось, что «до рассвета и тепла еще тысячелетье».

Передавая стихи к роману своему герою, Пастернак получил возможность сделать новый шаг в сторону большей прозрачности стиля и ясности продуманной и определившейся мысли. Автор сознательно отказывался от специфики своей творческой манеры, носящей следы его профессиональной биографии.

В своих письмах времени начала писания романа Пастернак говорил, что его герой «должен будет представлять нечто среднее между мной, Блоком, Есениным и Маяковским». Это позволило ему расширить лирическую тематику, что в первую очередь относится к стихам на евангельские сюжеты, не противореча, однако, стихотворениям, включающим детали собственной жизни. Замечательным примером гармонического слияния обеих тенденций стало стихотворение «Гамлет», которое передает жар и муку Христовой молитвы в Гефсиманском саду – последней молитвы перед Голгофой. Пастернак отчетливо понимал смертельный риск, которому он подвергал себя своей работой над романом, идущим вразрез с основной доктриной времени. Идеологический погром, начавшийся с августа 1946 года ждановским постановлением, сопровождался волнами репрессий. Пастернак жил в сознании постоянной угрозы ареста. «Разумеется, я всегда ко всему готов. Почему со всеми могло быть, а со мною не будет», – повторял он в те годы.