Вместо соседского дома с табличкой «Продается» передо мной предстало пожарище – освещаемое светом моего родного фонаря.

И вот теперь вонь накрыла меня: густой, тяжелый смрад, у которого с запахом уютного костра общего – примерно как у детской песочницы и пустыни Негев.

Мотор форда я заглушила еще до того, как успела подумать об этом, и встала на обочине в десятке ярдов от собственной подъездной дорожки.

И кроме меня – никого.

Громко треснуло, темноту над пожарищем лизнул язычок огня, разбавив электрический свет своим отблеском.

Я заставила себя ослабить хватку и разжать пальцы, крепко стиснутые на руле.

Приди в себя, Марша. Ты не трепетная девица, чтобы впадать в ступор там, где надо действовать, особенно когда совершенно понятно – как именно действовать.

Нажимая на кнопки «911», я сосредоточенно вертела головой, разглядывая картину за окном.

А действительно, где все?..

– Говорит Марша Сандерс. На Пайн-стрит, дом 17, пожар. Дом полностью сгорел. Ни пожарных, ни полиции. Да, я одна. Да, точно никто не приезжал.

Оператор уточнил детали, пообещал направить по адресу службы, еще раз уточнил, в порядке ли я, – я несколько удивленно заверила, что да, я в порядке, что со мной может случиться? – и завершил разговор.

Щелкнув ремнем безопасности, я порылась в бардачке, ожидаемо там ничего не нашла – ну вот сколько раз говорила себе, что нужно фонарик на всякий случай возить! – и вышла из машины.

Гадостный запах, усиленный и приправленный сыростью земли и снегодождя, стал еще гаже. Хотелось закрыть нос платком или хотя бы перчаткой – но вот незадача, ни того, ни другого у меня с собой не было, как и фонарика.

Я неспешно брела вокруг сгоревшего дома, вдумчиво оглядывая землю между ним и своим обожаемым жилищем на предмет дымов, углей и иных признаков очага возгорания, и думала, что с погодой мне, пожалуй, повезло. Если бы последние несколько дней с неба не срывался то и дело дождь, готовый в любой подходящий момент перейти в снег, еще не известно, не перекинулся бы огонь на соседние строения. А если бы ветер, то и дождь бы не помог: Лейк-Стоун – городок старый, застройка тут примерно конца девятнадцатого – начала двадцатого века, когда про пожаробезопасные строительные и отделочные материалы слыхом не слыхивали. А строения, в основной массе, обветшалые.

И пусть сам мой дом, за который я только начала выплачивать кредит, застрахован, но моя библиотека – нет. И какая страховка возместит утраченные дедушкины книги, которые он подписывал для меня? И уж точно страховая не вернет тематические подборки профессиональной периодики за полтора десятилетия и альбомы фотографий с раскопок, отснятые и отпечатанные лично мной под руководством профессора Уайта.

И раз уж из всех соседей только я живу здесь не наездами, а постоянно, то как ответственный гражданин должна присмотреть за ситуацией до приезда пожарных.

Поэтому я шла и внимательно осматривала подвядшую траву. Признаков возможного распространения огня не наблюдалось. Как, кстати, и следов присутствия спасательных служб: ни отпечатков протекторов на раскисшем газоне, ни следов пожарной пены… Я не ошиблась – я первая, кто прибыл на место происшествия.

Чертовщина какая-то.

Ах, да, папа же просил! Не чертовщина – хрень.

Ладно. Ни мне, ни моему имуществу эти странности, вроде бы, не угрожают. Значит, сохраняем спокойствие и продолжаем обход.

И я мрачно побрела дальше.

Дурацкая ситуация, дурацкая активная жизненная позиция, дурацкая темнота.

Да еще пожар этот, тоже дурацкий, по-прежнему дышал, не погаснув до конца, и время от времени разрождался то снопами искр, то всполохами пламени, не давая глазам адаптироваться к уровню освещенности. Из-за этого на пожарище я старалась не смотреть, концентрируя внимание на темном участке земли между домами – и о человека, скрючившегося в позе эмбриона, в итоге, чуть не споткнулась. В последний момент увидела темную груду у себя под ногами. А еще через мгновение – поняла, что это за груда, и растерянно замерла, не зная, что делать.

Мертвецов я не боялась. В конце концов, я приличная девушка из хорошей семьи, меня в детстве мотивировали обещаниями за хорошее поведение летом отпустить с дедушкой на раскопки, что я, мертвецов не видела? Но… Одно дело – древние останки, обезличенные, интеллигентные, что ли: мумифицированные, скелетированные… И другое – смерть, случившаяся прямо здесь и прямо сейчас. Такая… зримая. И мучительная. А тут еще сгоревший дом плюнул снопом искр, спеша подсветить зрелище, на которое не хотелось смотреть, но и не смотреть было невозможно: обугленная плоть, мучительный оскал с полоской белых зубов… В неверном свете что-то блеснуло, огонь разгорелся сильнее, высвечивая на плече у трупа широкий браслет. Вызывающе, сюрреалистично чистый посреди этого царства углей и пепла. Не то что не закопченный – а блестящий, будто только что был отчеканен и любовно отполирован мастером. Я прикипела взглядом к мягкому блеску золота и богатым узорам чеканки, категорически не желая видеть… видеть все остальное, словом.

За спиной, в глубине того, что раньше было домом соседей, треснуло, и я поймала себя на том, что наклонилась к браслету и… и… к его бывшему хозяину. Очнувшись, я резко выпрямилась.

Так. Вот где-то здесь заканчивается моя гражданская сознательность.

В том, что опасности немедленного распространения огня нет, я убедилась? Убедилась. Все остальное – работа спасательных служб, а я лучше подожду их приезда там, где этот самый приезд будет лучше видно.

Поймав себя на том, что пячусь от мертвого тела, будто оно может представлять опасность, я залепила себе мысленную оплеуху (возьми себя в руки немедленно, Марша Сандерс!), остановилась и выдохнула воняющий мокрым пепелищем воздух. Заставила себя повернуться к этому месту спиной – и пошла прочь от своей находки (от обеих находок).

Нет, я не боюсь покойников. Просто… Просто мне не нравится всё это видеть.

Странный звук, то ли сипящий вздох, то ли скрип, донесся сзади и хлестнул, как кнутом.

Я замерла, чувствуя, как напряжением сводит спину: это… оно что, живое?.. Надо вернуться и посмотреть. Убедиться. Просто убедиться, что мне послышалось: то, что я видела, оно просто не может быть живым человеком. С такими ожогами не живут, это же даже не четвертая степень, это головешка…

Внутри меня боролись два волка… хотя нет, оставим индейцев чероки с их притчами коллегам-юговосточникам США, а я – порядочный египтолог, так что внутри меня боролись два льва.

Лев «сучка Марша» рационально говорил, что об оказании первой помощи речь все равно не идет, ведь к пострадавшему с такими повреждениями даже прикасаться нельзя, так зачем мне возвращаться? Здраво и разумно будет не мучить себя, потому что единственное, чем я могу помочь этому человеку, я уже сделала: позвонила в 911. Лев «Марша, желающая считать себя хорошим, эмпатичным и гуманным человеком», молчал. Он просто знал, что хороший человек в этих обстоятельствах может поступить единственным образом: вернуться к пострадавшему и быть рядом.

Звук, раздавшийся снова, разрешил все сомнения: теперь я четко разобрала, что это действительно скрип разогретого близким жаром дерева, и доносится он сзади и слева, а не оттуда, где лежит труп, как мне с перепугу показалось… Облегчение оказалось настолько сильным, что даже в голове зазвенело. Зато расслабились скованные мышцы, и я наконец-то смогла сделать шаг. И, воспользовавшись этим, ушагала к своей машине. Надо перегнать ее на мой участок: не хватало еще, чтобы она помешала подъезжающей технике спасательных служб. Да и вообще, бросать свой автомобиль на чужом участке – не дело.

Фонарь над моим крыльцом – единственный источник света в этой части Пайн-стрит. Городок у нас полудохлый: большая половина домов используются только как загородные, хозяева бывают в них наездом. Остальные же дома частью выставлены на продажу, частью законсервированы, а частью и откровенно заброшены. Домов, обитаемых постоянно, как мой, во всем городе еще от силы семь.