И он снова зашагал.
— Все равно, — прибавил он, взглянув на нищенку, съежившуюся под шалью, — у ней-то надежная шкурка.
И, взглянув на тучу, крикнул:
— Вот тебя и провели!
Дети старались поспевать за ним.
Когда они проходили мимо одной из витрин, забранных частой решеткой, указывающей на булочную, — ибо хлеб, подобно золоту, держат за железной решеткой, — Гаврош обернулся:
— Да, вот что, малыши, вы обедали?
— Сударь, — ответил старший, — мы не ели с самого сегодняшнего утра.
— Значит, у вас нет ни отца, ни матери? — величественно спросил Гаврош.
— Прошу извинить, сударь, у нас есть и папа, и мама, только мы не знаем, где они.
— Иной раз это лучше, чем знать, — заметил Гаврош, который был мыслителем.
— Вот уже два часа, как мы идем, — продолжал старший, — мы искали чего-нибудь около тумб, но ничего не нашли.
— Знаю, — сказал Гаврош. — Собаки подобрали, они все пожирают.
И, помолчав, прибавил:
— Так, значит, мы потеряли родителей. И мы не знаем, что нам делать. Это никуда не годится, ребята. Людям в летах просто глупо вдруг заблудиться. Да, вот что! Нужно, однако, пожевать чего-нибудь.
Больше вопросов он им не задавал. Остаться без жилья — что может быть проще?
Старший мальчуган, почти совсем вернувшись к свойственной детству беззаботности, воскликнул:
— Как смешно! Ведь мама-то говорила, что в Вербное воскресенье поведет нас за освященной вербой…
— Для порки, — закончил Гаврош.
— Моя мама, — начал снова старший, — настоящая дама, она живет с мамзель Мисс…
— Фу-ты-ну-ты-ножки-гнуты, — подхватил Гаврош.
Тут он остановился и стал рыться и шарить во всех тайниках своих лохмотьев.
Наконец он поднял голову с видом, долженствовавшим выражать лишь удовлетворение, но на самом деле торжествующим.
— Спокойствие, младенцы! Хватит на ужин всем троим.
Не дав малюткам времени изумиться, он втолкнул их обоих в булочную, швырнул свое су на прилавок и крикнул:
— Продавец, на пять сантимов хлеба!
«Продавец», оказавшийся самим хозяином, взялся за нож и хлеб.
— Три куска, продавец! — снова крикнул Гаврош.
И он прибавил с достоинством:
— Нас трое.
Заметив, что булочник, внимательно оглядев трех покупателей, взял пеклеванный хлеб, он глубоко засунул палец в нос и, втянув воздух с таким надменным видом, будто угостился понюшкой из табакерки Фридриха Великого, негодующе крикнул булочнику прямо в лицо:
— Этшкое?
Тех из наших читателей, которые имели бы поползновение счесть восклицание Гавроша русским или польским словом или тем воинственным кличем, каким перебрасываются через пустынные пространства, от реки до реки, иоваи и ботокудосы, мы предупреждаем, что слово это они (наши читатели) употребляют ежедневно и что оно заменяет фразу «Это что такое?». Булочник это прекрасно понял и ответил:
— Ну и что ж? Это хлеб очень хороший, хлеб второго сорта.
— Вы хотите сказать — железняк? — возразил Гаврош спокойно и холодно-негодующе. — Белого хлеба, продавец! Чистяка! Я угощаю.
Булочник не мог не улыбнуться и, нарезая белого хлеба, жалостливо посматривал на них, что оскорбило Гавроша.
— Эй вы, хлебопек, — сказал он, — с чего это вы вздумали снимать с нас мерку?
Если бы их всех трех поставить друг на друга, то они вряд ли составили бы сажень.
Когда хлеб был нарезан и булочник бросил в ящик су, Гаврош обратился к детям:
— Лопайте.
Мальчики с недоумением посмотрели на него.
Гаврош рассмеялся:
— А, вот что! Верно, они этого еще не понимают, не выросли. — И затем прибавил: — Ешьте.
И протянул каждому из них по куску хлеба.
Решив, что старший, по его мнению, более достойный беседовать с ним, заслуживает особого поощрения и должен быть избавлен от всякого беспокойства при удовлетворении своего аппетита, он прибавил, сунув ему самый большой кусок:
— Залепи-ка это себе в дуло.
Один кусок был меньше других; он взял его себе.
Бедные дети изголодались, да и Гаврош тоже. Усердно уписывая хлеб, они толклись в лавочке, и булочник, которому было уплачено, теперь уже смотрел на них недружелюбно.
— Выйдем на улицу, — сказал Гаврош.
Они снова пошли по направлению к Бастилии.
Время от времени, если им случалось проходить мимо освещенных лавочных витрин, младший останавливался и смотрел на оловянные часики, висевшие у него на шее на шнурочке.
— Ну не глупыши разве? — говорил Гаврош.
Потом, задумавшись, он бормотал сквозь зубы:
— Как-никак, будь у меня малыши, я бы за ними получше смотрел.
Когда они доедали хлеб и дошли уже до угла мрачной Балетной улицы, в глубине которой виднеется низенькая и зловещая калитка тюрьмы Форс, кто-то сказал:
— Смотри-ка, это ты, Гаврош?
— Смотри-ка, это ты, Монпарнас? — ответствовал Гаврош.
К нему подошел какой-то человек, и человек этот был не кто иной, как Монпарнас; хоть он и переоделся и нацепил синие окуляры, тем не менее Гаврош узнал его.
— Вот так штука! — продолжал Гаврош. — Твоя хламида как раз такого цвета, как припарки из льняного семени, а синие очки — точь-в-точь докторские. Все как следует, одно к одному, верь старику!
— Тише, — одернул его Монпарнас, — не ори так громко!
И он быстро оттащил Гавроша подальше от освещенных лавочек.
Двое малышей машинально пошли за ними, держась за руки.
Когда они оказались под черным сводом каких-то ворот, укрытые от взглядов прохожих и от дождя, Монпарнас спросил:
— Знаешь, куда я иду?
— В монастырь Вознесение-Поневоле[596], — ответил Гаврош.
— Шутник! — И Монпарнас продолжал: — Я хочу разыскать Бабета.
— Ах, ее зовут Бабетой! — ухмыльнулся Гаврош.
Монпарнас понизил голос:
— Не она, а он.
— Ах, так это ты насчет Бабета?
— Да, насчет Бабета.
— Я думал, он попал в конверт.
— Он его распечатал, — ответил Монпарнас.
И он быстро рассказал мальчику, что утром Бабет, которого перевели в Консьержери, бежал, взяв налево, вместо того чтобы пойти направо, в «коридор допроса».
Гаврош подивился его ловкости.
— Ну и мастак! — сказал он.
Монпарнас прибавил несколько подробностей относительно бегства Бабета и окончил так:
— О, это еще не все!
Гаврош, слушая Монпарнаса, взялся за трость, которую тот держал в руке, машинально потянул за набалдашник, и наружу вышло лезвие кинжала.
— Ого! — сказал он, быстро вдвинув кинжал обратно. — Ты захватил с собой телохранителя, одетого в штатское.
Монпарнас подмигнул.
— Черт возьми! — продолжал Гаврош. — Уж не собираешься ли ты схватиться с фараонами?
— Как знать, — с равнодушным видом ответил Монпарнас, — никогда не мешает иметь при себе булавку.
Гаврош настаивал:
— Что же ты думаешь делать сегодня ночью?
Монпарнас снова напустил на себя важность и сказал, цедя сквозь зубы:
— Так, кое-что. — И сразу, переменив разговор, воскликнул: — Да, кстати!
— Ну?
— На днях случилась история. Вообрази только. Встречаю я одного буржуа. Он преподносит мне в подарок проповедь и свой кошелек. Я кладу все это в карман. Минуту спустя я шарю рукой в кармане, а там — ничего.
— Кроме проповеди, — добавил Гаврош.
— Ну, а ты, — продолжал Монпарнас, — куда ты сейчас идешь?
Гаврош показал ему на своих подопечных и ответил:
— Иду укладывать спать этих ребят.
— Где же ты их уложишь?
— У себя.
— Где это у тебя?
— У себя.
— Значит, у тебя есть квартира?
— Есть.
— Где же это?
— В слоне, — ответил Гаврош.
Хотя Монпарнас по своей натуре и мало чему удивлялся, но невольно воскликнул:
— В слоне?
— Ну да, в слоне! — подтвердил Гаврош. — Штотуткоо?
Вот еще одно слово из того языка, на котором никто не пишет, но все говорят. «Штотуткоо» обозначает: «Что ж тут такого?»
