Хотя крик твой подобен воплям умирающего народа,

Хотя шум твоих крыльев подобен грохоту тысячи волн,

Ты, гневный и быстрый, должен услышать

Голос Рейм-кеннара.

На пути своем встретил ты сосны Тронхейма,

И легли их темно-зеленые кроны возле вывороченных корней.

На пути ты встретил скитальца морей,

Стройный и крепкий корабль пирата, -

И, покорный тебе, спустил он свой марсель,

Которого не спускал в боях с королевской армадой.

На пути своем встретил ты башню, одетую облаками,

Необоримый оплот когда-то могучих ярлов, -

И камни ее зубцов

Легли вблизи очага, там, где прежде шумели гости.

Но и ты смиришься, гордый тучегонитель,

Услышав голос Рейм-кеннара.

Есть стихи, от которых в лесу остановится вдруг олень,

Хоть темные псы за ним, по следу его несутся.

Есть стихи, от которых ястреб в полете замрет,

Как сокол, в путах ножных, в клобучке.

Послушный внезапному свисту хозяина.

Ты же смеешься над криками утопающих моряков,

Над треском падающих деревьев,

Над стонами жалкой, припавшей к земле толпы,

Когда рушатся своды храма во время молитвы,

Но есть слова, которым и ты должен внимать,

Если пропеты они Рейм-кеннаром.

Много зла причинил ты на море:

Вдовы ломают руки на его берегах,

Много горя ты причинил и на суше:

Пахарь сложил в отчаянье руки,

Перестань же веять крылами, -

Пусть утихнет темная глубь океана.

Перестань же сверкать очами, -

Пусть уснут громовые стрелы в колчане у Одина;

Смирись, незримый скакун северо-запада,

И усни по велению Норны, Рейм-кеннара!

Мы уже говорили, что Мордонт любил романтическую поэзию и романтические положения. Неудивительно поэтому, что он с величайшим интересом слушал грозное заклинание самого грозного ветра из всей розы ветров, певшееся притом с каким-то диким одушевлением. Но хотя в стране, где он жил уже так давно, ему приходилось немало слышать о рунических стихах и скандинавских заклинаниях, это не сделало его суеверным, и он не мог представить себе, что буря, бушевавшая до тех пор без удержу, а теперь начинавшая затихать, в самом деле подчинилась колдовским песнопениям Норны. Несомненно было одно: ураган действительно проходил, и страшная опасность миновала. Было, однако, вполне вероятно, что северная пифия заранее предвидела подобный исход, опираясь на признаки, незаметные для тех, кто не жил так долго в стране или не привык следить за явлениями природы глазом строгого и внимательного наблюдателя. В глубоких познаниях Норны Мордонт не сомневался, а они в значительной степени могли служить объяснением того, что казалось в ее действиях сверхъестественным. Однако благородные черты ее лица, наполовину закрытого растрепанными волосами, и величие, с которым она одновременно и угрожала, и приказывала невидимому духу бури, невольно побуждали юношу уверовать во власть магических сил. И если какой-либо смертной женщине и суждено было обладать подобным могуществом над естественными законами мироздания, то именно Норна из Фитфул-Хэда, судя по всему ее поведению, внешнему облику и чертам лица, предназначена была для столь высокого удела.

Но остальным не пришлось раздумывать так долго, чтобы признать полное могущество Норны. Тронда и коробейник давно уже верили в ее безграничную власть над стихиями, а Триптолемус и его сестра смотрели друг на друга с изумлением и тревогой, особенно когда ветер и в самом деле начал стихать, что ясно можно было заметить во время пауз, которыми Норна разделяла строфы своего заклинания. За последней строфой наступило долгое молчание; затем Норна запела снова, но уже другим, гораздо более мягким, голосом:

Орел далеких северо-западных вод,

Ты услышал голос Норны, Рейм-кеннара.

По приказу ее опустил ты широкие крылья

И мирно сложил их.

Благословляю тебя на обратный путь!

И когда ты слетишь с высот,

Да будет сладок твой сон в глубине безвестного моря.

Спи, доколе судьба не пробудит тебя опять.

Грозный орел северо-запада, ты слышал голос Рейм-кеннара.

— А подходящая это была бы песенка во время жатвы — ни один колос не осыпался бы, — прошептал агроном сестре. — Надо поласковей поговорить с ней: может, она и уступит нам свой секрет за сотню шотландских фунтов.

— За сотню дурацких голов! — возразила Бэйби. — Да предложи ты ей попросту пять марок серебром. Все ведьмы, каких я только встречала, были бедны, как Иов.

Норна обернулась к хозяевам, словно прочла их мысли, а может быть, так оно и было. Окинув их взглядом, полным царственного презрения, она подошла к столу, где уже стоял скудный обед миссис Барбары, налила из глиняного кувшина в небольшую деревянную чашку бленда — кисловатого напитка, приготовляемого из обрата, отломила кусок от ячменной лепешки, поела и попила, а затем снова обернулась к скаредным хозяевам:

— Я не говорю вам слов благодарности за то, что подкрепила силы свои вашей снедью, ибо вы не предлагали мне разделить с вами трапезу. Благодарность же, обращенная к скряге, подобна небесной росе, павшей на утесы острова Фаула, где ничему живому она не может придать сил. Я не говорю вам слов благодарности, но плачу вам тем, что вы цените больше, нежели благодарность всех обитателей Хиалтландии, дабы не могли вы сказать, что Норна из Фитфул-Хэда ела ваш хлеб и пила из вашей чаши, оставив вас сокрушаться над ущербом, нанесенным вашему имуществу. — С этими словами она положила на стол небольшую старинную золотую монету с грубым и полустертым изображением какого-то древнего скандинавского короля.

Триптолемус и его сестра громко запротестовали против подобной щедрости: первый стал уверять, что он не содержатель харчевни, а вторая воскликнула:

— Да что эта ведьма рехнулась, что ли? Да где это видано, чтобы в благородном семействе Клинкскейлов обед давали за деньги!

— Или за простую благодарность, — пробормотал себе под нос ее братец, — не уступай своего, сестренка!

— Ну, чего еще ты там думаешь да гадаешь, дурень этакий, — сказала его милая сестрица, от которой не ускользнул смысл его бормотания, — верни-ка ты лучше этой особе ее побрякушку и радуйся, что можешь так легко ее сбыть: завтра же утром она обернулась бы у нас камнем, а то, глядишь, и чем-нибудь похуже.

Честный управляющий взял золотой, чтобы вернуть его по принадлежности, но невольно содрогнулся, увидев выбитое на нем изображение, и дрожащей рукой передал монету сестре.