Чиано отправился на встречу с Риббентропом в Зальцбург 11 августа. В первый же момент он понял, что предложение Муссолини абсолютно не соответствует желаниям руководителей Германии, которые твердо решили развязать против Польши войну. Когда же итальянский министр попросил уточнить программу действий Германии, то Риббентроп ответил, что это является секретом фюрера. Единственное, чего Чиано смог добиться от своего коллеги, это — уверения в том, что западные державы не вступятся за Польшу и победа над ней будет быстрой и решительной.

Чиано вернулся в Рим в состоянии крайнего озлобления против Гитлера и Риббентропа: помимо личной обиды, он яснее, чем Муссолини, видел опасность, которую таило в себе беспрекословное следование в фарватере гитлеровской политики. С этого момента антигерманские настроения итальянского министра иностранных дел стали быстро прогрессировать. Впрочем, это не мешало ему послушно исполнять приказы Муссолини, давая волю своим чувствам лишь в кругу близких ему людей. Чиано оказался в странном положении: с одной стороны, он был одним из главных создателей оси и экспансионистские цели итальянской внешней политики требовали укрепления этого союза, а с другой, — он боялся последствий и делал робкие попытки удержать Муссолини от вступления в большую войну.

В первый момент это казалось довольно легким: Муссолини был крайне обижен невниманием Гитлера. Он заявил, что его в настоящий момент интересует лишь «получить свою долю в Хорватии и Далмации», т. е. воспользоваться действиями Гитлера против Польши, чтобы попытаться расчленить Югославию. Однако через некоторое время Муссолини стали обуревать сомнения: он опасался, что Гитлер будет недоволен, если Италия останется в стороне, и даже высказывал опасения, как бы его союзник в порыве гнева не напал вместо Польши на Италию.

К 25 августа, когда военные приготовления Гитлера не оставляли уже никаких сомнений относительно его намерений, Муссолини был окончательно убежден в необходимости «идти плечом к плечу» с Гитлером. Он распорядился в течение ночи подготовить приказ о всеобщей мобилизации. Фашистская Италия готовилась вступить в войну, которую начинал Гитлер. Чиано записал в дневнике: «Муссолини решил вступить в войну немедленно. Бороться беспополезно: я смиряюсь»^[276]. Внезапно все изменилось, и произошло это по воле Гитлера. Вечером 25 августа в Рим прибыло послание, в котором Гитлер давал понять, что нападение на Польшу последует в ближайшее время, и просил «понимания с итальянской стороны». Можно было по-всякому толковать эту фразу, но было ясно, что Гитлер не требует немедленного военного вмешательства Италии. Муссолини решил вступить со своим партнером в торг. На следующий день он собрал начальников штабов трех родов войск и приказал им составить список военных материалов, необходимых для того, чтобы Италия была способна вступить в войну. При этом он дал понять, что стесняться в этом случае не следует. В результате получился документ, который, по выражению Чиано, «был бы способен убить быка, если бы он умел читать». В нем значилось 170 млн. тонн военных материалов, для транспортировки которых понадобилось бы 17 тыс. железнодорожных эшелонов. Этот список Муссолини тут же направил Гитлеру, сопроводив его посланием, в котором говорилось, что Италия не готова к войне и может выступить только, если ей будут предоставлены перечисленные военные материалы и сырье^[277].

Это было заведомым вымогательством; и при всем желании Германия не способна была выполнить требования итальянцев. В ответе, прибывшем 27 августа, Гитлер просил лишь задержать сообщение о решении Италии соблюдать нейтралитет, продолжать мобилизационные мероприятия, для того чтобы держать в напряжении Францию и Англию. Муссолини согласился на эти условия. Он отменил приказ о всеобщей мобилизации, однако была предусмотрена серия мероприятий, которые показывали готовность Италии выступить: призвана часть офицеров запаса, в городах начались учебные воздушные тревоги. 1 сентября 1939 г., в день начала войны, от имени совета министров было опубликовано официальное коммюнике о том, что Италия сохраняет нейтралитет и «не возьмет на себя инициативу начала военных действий». Последняя фраза была заведомо ложной, поскольку Муссолини торжественно обещал Гитлеру за несколько дней до этого, что Италия вступит в войну «через некоторое время».

Известие о том, что Италия воздержалась от вступления в войну, было встречено с явным облегчением в стране. Помимо естественного стремления к миру это чувство было вызвано сознанием, что подобный шаг ослаблял солидарность с гитлеровской Германией, союз с которой не пользовался никакой популярностью. Все оппозиционно настроенные группы населения хорошо понимали, что победа Германии в войне намного осложнила бы борьбу за свержение фашизма в Италии. Никто не ставил объявление нейтралитета в заслугу фашистскому режиму: всем было ясно, что Муссолини был вынужден пойти на этот шаг против своей воли.

Более того, констатация краха фашистского режима в области военной политики послужила одной из причин роста антифашистских настроений в стране.

После начала военных действий униженный своим бессилием Муссолини почти месяц не произносил речей. Когда он, наконец, взял слово перед активистами партии в Эмилии-Романье, то основной темой его выступления стала необходимость «очистить углы от остатков антифашизма, еврейства и масонов», для того чтобы покончить с пораженческими настроениями. Муссолини знал о настроениях, царивших в стране: в конце августа начальник полиции докладывал ему, что сообщения из конфиденциальных источников говорят об абсолютно отрицательном отношении населения к войне^[278]. В то же время были произведены значительные изменения в составе правительства. По общему мнению, большую роль во всех этих перемещениях играли советы Чиано; обновленный состав правительства получил даже название «кабинета Чиано». Его непосредственной креатурой был также новый секретарь фашистской партии Этторе Мути, сменивший на этом посту Стараче. Впрочем, этот суперфашист своими исступленными призывами к «усилению фашистского образа жизни» и грубыми нападками на западные державы вскоре вызвал недовольство могущественного министра иностранных дел.

В области внешней политики короткий период итальянского нейтралитета отмечен неуверенными попытками Муссолини выступить в роли посредника между Германией и ее противниками. Он надеялся направить гитлеровскую агрессию против Советского Союза, считая, что крестовый поход против коммунизма поднимет роль Италии. 5 января 1940 г. Муссолини направил Гитлеру письмо, в котором выдвигал план компромисса с западными державами путем создания «небольшой разоруженной Польши под германской эгидой» и заклинал Гитлера «не забывать о борьбе с большевизмом»: «Фюрер, вы не можете оставить антибольшевистское и антисемитское знамя, которое вы держали на протяжении 20 лет… Разрешение вопроса о жизненном пространстве Германии находится в России и нигде более»^[279]. Гитлер заставил Муссолини довольно долго ждать ответа на это письмо, не имея никакого желания посвящать его в свои замыслы. Лишь 8 марта прибыло ответное послание Гитлера, которое сводилось к выражению решимости искать разрешения всех вопросов силой оружия и уверенности в окончательной победе.

Продолжение войны на Западе делало Муссолини все более нетерпеливым. Он был уверен в победе Германии и начинал опасаться, что неучастие в войне лишит Италию возможности территориальных приобретений. «Нейтралитет отбросит нас во вторую группу европейских держав, — говорил он Чиано. — Унизительно сидеть сложа руки, когда другие творят историю. Для того чтобы сделать народ великим, его надо заставить сражаться, пусть даже пинками в зад. Я так и сделаю»^[280]. В публичных выступлениях он приписывал всем итальянцам свое стремление к военным авантюрам. Выступая 1 февраля 1940 г. по случаю юбилея фашистской милиции, он заявил, что целиком разделяет жажду итальянцев к сражениям, «тем сражениям, которые нас ждут в скором будущем».