Распад «Концентрации» облегчил сближение между двумя партиями итальянского рабочего класса. В июле 1934 г. компартия обратилась к социалистам с официальным предложением о создании единого фронта. 17 августа в Париже было подписано соглашение о единстве действий между двумя партиями.

В Пакте о единстве действий констатировалось, что в отношении основных принципов, а также в оценке международной обстановки между двумя партиями имеются существенные разногласия по вопросам теории, методов и тактики, которые препятствуют созданию общего политического фронта. Однако единство взглядов по ряду актуальных вопросов борьбы пролетариата против фашизма и войны дает возможность заключить пакт для достижения таких целей, как прекращение вмешательства в дела Австрии, вызволение из тюрем жертв репрессий фашизма, улучшение жизни трудящихся и борьба против корпоративной системы. Сохраняя полную самостоятельность и обязуясь не вмешиваться во внутренние дела другой партии, коммунисты и социалисты обязывались дать инструкции своим низовым организациям за границей и в Италии об установлении тесного сотрудничества^[228].

В период, когда партии буржуазной оппозиции переживали кризис, наиболее активная часть итальянского пролетариата сделала решительные шаги к объединению своих сил. Наряду с пунктами, имевшими преходящее значение и отражавшими требования момента, в пакте содержались положения, направленные на установление долговременного и все более тесного сотрудничества.

Внешняя политика фашизма после Латеранских соглашений.

Агрессия против Эфиопии

Внешнюю политику Муссолини отличал вульгарный прагматизм, сводившийся к перенесению на отношения между государствами законов джунглей. У него не было определенной идеи, ему не хватало понимания общей картины событий, пишет итальянский историк Ф. Вентури, поэтому в решительные моменты он полагался на инстинкт, который движет животными в борьбе за существование. Этот инстинкт подсказывал Муссолини, что Европа переживает кризис и поэтому тот, кто больше будет рисковать, может больше получить. Главное — это хватать все, что находится в пределах досягаемости, важно не упустить момента для того, чтобы расширить территорию метрополии и колоний^[229].

Действительно, трудно говорить о каком-либо законченном плане территориальных захватов итальянского империализма на рубеже 30-х годов. Это был период, когда итальянский фашизм еще переживал период внутренней стабилизации и сознавал свои ограниченные возможности. Однако основная черта фашистской внешней политики — стремление к экспансии любыми средствами — достаточно хорошо вырисовывалась уже в то время. 1930 год был рекордным для Муссолини по количеству произнесенных им речей, посвященных внешней политике. В различных вариантах в этих речах Муссолини варьировал два мотива. Первый из них — рассуждения об Италии, «побежденной среди победителей», обделенной после первой мировой войны. Этот тезис на протяжении 20-х годов повторялся всеми националистами и не был новым, однако в устах Муссолини он приобретал угрожающий оттенок. Еще более решительно Муссолини развивал мотив о том, что Италия готова выступить для осуществления своих претензий «против всех».

Вызывающий тон, в котором делались эти декларации, говорил о намерении Муссолини запугать правительства западных государств и сделать их более податливыми. «Воля фашизма — это железная воля, — говорил он во Флоренции. — Это — математически рассчитанная воля. Наша воля не избегает препятствий, а преодолевает их. Я уверен, что итальянский народ не останется пленником моря, которое некогда принадлежало Риму, и готов к любым жертвам…» В другом выступлении он говорил, что Италия превращена в огромный военный лагерь, в котором «миллионы людей готовятся к решающей битве. Слышится глухой шум, напоминающий шаги колоссального легиона на марше. Этот бесчисленный легион — фашистская Италия… Никто не в силах ее остановить. Никто ее не остановит»^[230].

Никогда до тех пор глава какого-либо правительства не говорил в мирное время подобных слов.

В сентябре 1929 г. министром иностранных дел Италии был назначен старый сподвижник Муссолини Д. Гранди. Он быстро освоился с новой должностью, понимая, что на его долю возлагается ограниченная задача облекать в вежливые дипломатические формы претензии к внешнему миру, которые начал формулировать итальянский фашизм.

Воинственные речи Муссолини нередко ставили в затруднительное положение министра иностранных дел. Создавалось впечатление, что фашистская Италия имеет две внешние политики — для внутреннего и для внешнего пользования. Это подтверждает в своих мемуарах Гранди, который спросил как-то, в каком тоне ему следует выдержать свой доклад после всех высказываний дуче. «Какое тебе дело до того, что я говорю моей толпе, — ответил Муссолини, — для чего я тебя сделал министром иностранных дел, если не для того, чтобы говорить, что мне вздумается». Умиротворяющие декларации Гранди служили удобным прикрытием, которое до известных пор считал нужным сохранять глава итальянского фашизма.

Наиболее насущные интересы итальянской политики концентрировались в тот период вокруг Лондонской морской конференции. Задачи итальянской дипломатии заключались в том, чтобы добиться равенства в морских вооружениях с Францией. Переговоры по этому вопросу были длительными и трудными; в марте 1931 г. через посредничество английского министра иностранных дел была достигнута принципиальная договоренность. Но когда дело дошло до разработки конкретного соглашения, вновь произошло столкновение. В конечном счете Италия заявила, что она будет закладывать каждый год военные корабли, равные по тоннажу тем, что будет закладывать Франция.

Прилив агрессивных настроений у итальянского фашизма вызывал успех гитлеровской партии в Германии на выборах 1930 г. Фашистская печать присоединилась к немецким нацистам, громко требуя пересмотра Версальской системы. Наибольшего накала страсти достигли в дни празднования 10-летнего юбилея прихода фашистов к власти. «Со спокойной совестью я вам говорю, о несметные толпы людей! — пророчествовал Муссолини, выступая в Милане, — что XX век будет веком фашизма. Он будет веком итальянской мощи; это будет век, когда Италия в третий раз станет руководителем цивилизованного мира…»^[231]

Празднование 10-летия «фашистской эры» в Италии происходило накануне прихода к власти Гитлера. Муссолини и итальянские фашисты с двойным чувством отнеслись к назначению Гитлера канцлером в январе 1933 г. С одной стороны, итальянская печать приветствовала это событие как доказательство «торжества фашистской идеи» в Европе, так как в своих первых заявлениях Гитлер не только говорил о необходимости установления дружеских отношений между двумя странами, но и выражал восхищение Муссолини. С другой стороны, Муссолини и его приближенные сразу отметили опасность конкуренции в захватнической политике, которая таилась в рассуждениях Гитлера о превосходстве немецкой расы и о необходимости жизненного пространства для Германии. Журнал фашистской партии «Джераркия» писал даже, что «приход к власти Гитлера нельзя назвать революцией, поскольку это представляет собой возврат к старому пангерманскому и антиримскому духу»^[232].

Что касается удовлетворения Муссолини в связи с «распространением фашистской идеи», то вряд ли оно было достаточно обоснованным. На политическом горизонте появился строй, который с самого начала трудно было считать производным от итальянского фашизма. Точно так же нацистская идеология развивалась самостоятельно и имела ряд существенных отличий.

Вместе с тем оба режима и обе идеологии возникли на почве антикоммунизма, и это играло решающую роль в определении отношений между фашизмом и нацизмом. Антикоммунизм не только обусловил союз этих двух империалистических хищников, но и привлекал к ним симпатии всех реакционных сил капиталистического мира. В начале 30-х годов голоса восхищения Муссолини, а затем и Гитлером раздавались во многих капиталистических странах Европы. Широко известны высказывания руководителя английских консерваторов У. Черчилля. Выступая в 1933 г. на юбилее антисоциалистической лиги, он говорил: «Римский гений, олицетворяемый Муссолини, величайшим из живущих ныне законодателей, показал многим нациям, как нужно сопротивляться наступлению социализма, и показал путь, по которому может идти нация, во главе которой находятся мужественные люди»^[233].