— Медицинский врач?

— Да. Меня пригласила сама леди Лесли.

Женщина не двигается с места, преграждая путь. Её взгляд падает на его саквояж, оценивает костюм, но снова возвращается к лицу и замирает, будто всё остальное не может перевесить эту часть уравнения.

— Вы иностранный врач? — уточняет она. — Говорите вроде по-нашему, по-шотландски.

Я подаюсь вперед, готовая покончить с этим бредом, но в этот момент из глубины коридора раздается голос:

— Мейбл, пожалуйста, впусти доктора Грея. Он не только врач, но и брат леди Лесли.

Мейбл отступает, выглядя еще более ошарашенной. Новоприбывшая — ровесница Эннис, но хрупкая и изящная: тонкие черты лица, каштановые волосы и идеальные губы «луком Купидона». Ей наверняка под сорок, но она потрясающе красива какой-то кукольной красотой.

— Дункан! — восклицает она. — Как чудесно тебя видеть. И теперь ты доктор Грей! Прекрасные новости. Я всегда знала, что твой ум далеко тебя заведет.

— С-Сара, — Грей спотыкается на имени. — Я не знал, что ты… — Он замолкает.

Сара улыбается.

— Не знал, что я снова в милости у Эннис? Да, я и сама удивлена. Потребовалось всего пятнадцать лет. Это, должно быть, рекорд для твоей сестры по преодолению обиды.

Грей мнется, а затем расправляет плечи, словно пытаясь скрыть неловкость.

— Прошло много времени.

— С того самого дня, как Эннис приняла предложение лорда Лесли, если быть точной. С твоей сестрой нельзя не соглашаться без риска нарваться на последствия. Но я правда рада тебя видеть, Дункан. Я ведь могу тебя так называть? Это было уместно, когда ты был школьником, но, возможно, сейчас уже нет.

— Нет, конечно, можно. Вы были… и остаетесь самой близкой подругой Эннис. «Дункан» — это нормально.

Я как можно тише откашливаюсь.

Грей вздрагивает и смотрит на меня так, будто я возникла из воздуха.

— О, конечно. Это Мэллори. Мэллори Митчелл. Моя помощница.

— Ассистент врача — женщина? О, я рада слышать, что мы, наконец, движемся в этом направлении. Очень приятно познакомиться, мисс Митчелл.

— Взаимно.

— Дункан, — раздается резкий голос в коридоре. — Ты собираешься осматривать моего мужа? Или пришел строить глазки Саре?

— Он ничего такого не делает, Эннис. Перестань его подначивать, иначе он вообще не станет осматривать твоего мужа. — Сара выгибает идеальную бровь в сторону подруги. — Если только в этом и не заключается твоя цель. Выставить его прежде, чем он успеет помочь?

Эннис взмахивает рукой и решительно шагает дальше по коридору.

— Нас призвали, — бормочет Сара. — Игнорируйте на свой страх и риск.

— Я всё слышала, дорогая, — бросает Эннис, не оборачиваясь.

— На то и расчет, любовь моя.

— Есть ли шанс узнать, что именно стряслось с лордом Лесли? — спрашиваю я. — До того, как мы его увидим?

Эннис оглядывается и награждает меня таким взглядом, каким обычно удостаивают ребенка, влезшего в разговор взрослых.

— Яд, — говорит Сара. — Лорда Лесли отравили.

Эннис ведет нас через такое количество коридоров, что я начинаю гадать: не пытается ли она потянуть время, пока её муж не испустит дух? Мы идем мимо бесконечных рядов покойников. Ну, в смысле, портретов старых и, надо полагать, ныне почивших людей. И сплошь мужчины. Если только семейство Лесли не освоило искусство самозарождения, в их генеалогическом древе обязаны быть женщины, но ни одна не удостоилась места на этих стенах.

Здесь прорва комнат. За время своего, признаю, недолгого пребывания в роли путешественницы во времени я пришла к выводу: викторианцы обожают, когда у каждого помещения есть строго определенная функция. Бедняков это, конечно, не касается — у них три поколения ютятся в комнатушке поменьше моего крошечного кондоминиума в Ванкувере. Но для среднего класса и выше функциональность комнат важна так, как в моем мире и не снилось: у нас всё часто сливается в зоны с открытой планировкой или служит сразу нескольким целям — кабинет, библиотека, ТВ-зона и гостиная в одном флаконе.

Викторианский декор — это вообще отдельная песня. Он кричащий, заваленный всяким хламом и часто тематический, даже если тема ограничивается чем-то вроде «всё должно быть кроваво-алого цвета». Множество вещей привезено из других уголков мира — это, пожалуй, первая эпоха, когда такое стало легко осуществимым, — и в этом доме «культура» возведена в абсолют. Тут есть египетская комната, африканская, индийская. Есть даже одна, которая, как я подозреваю, должна изображать Канаду: с чучелами бобров и самым аляповатым поддельным тотемным столбом, что я видела в жизни.

Неужели лорд Лесли посетил все эти места и привез сувениры? Возможно, но это прямо-таки вопит о «колониальной Британии»: каждая комната гордо выставляет напоказ искусство, культуру и фауну других стран, словно военные трофеи, на которые Лесли имеет личное право. В этом контексте «канадская комната» обретает совсем иной смысл — будто моя страна и её коренные народы лишь чучела на полке.

Кажется, принято считать, будто викторианцы поголовно гордились своей империей и были слепы к тому ущербу, который она наносила. Как я выяснила, это не так. Даже в это время некоторым неуютно от осознания того, к чему всё это ведет.

Пока мы идем, Сара описывает состояние лорда Лесли. Три дня назад он начал жаловаться на боли в желудке. Эннис была в Лондоне, где замещала мужа на какой-то деловой встрече. Почему она это делала? Грей не спрашивает, значит, в этом нет ничего удивительного. У лорда Лесли вообще слабое здоровье? Или он старик? Суть в том, что Эннис была в отъезде, и её вызвали, когда мужу стало совсем худо с желудком.

Врач прописал ему то, что Сара называет «очистительными средствами». Судя по деликатному описанию, речь о рвотных и слабительных. Проще говоря, о штуках, которые прочищают пищеварительную систему с обоих концов. Это не помогло, и вскоре вместо того, что должно выходить, пошла кровь. Грей, кажется, не придает этому значения и спрашивает лишь, что именно было прописано. А я гадаю: насколько же суровы викторианские слабительные?

Первой тень яда на происходящее набросила экономка Мейбл. В отсутствие леди Лесли в дом доставили коробку засахаренного инжира. По словам Мейбл, её сразу отнесли лорду Лесли. Сара, которая гостила в доме последний месяц, как раз была в комнате — они играли в карты. Она спросила, от кого подарок, но лорд Лесли лишь что-то пробурчал и перевел тему.

— Любовница, — коротко бросает Эннис. — Его реакция означала, что он уверен: это подарок от любовницы.

— А инжир еще остался? — спрашиваю я. — Если да, возможно, его можно проверить… — Я бросаю вопросительный взгляд на Грея.

— Да, — кивает Грей. — Айла знает способы обнаружения яда в пище.

— Инжира больше нет, — говорит Эннис.

— Съеден? — уточняю я.

Когда Эннис снова награждает меня «тем самым» взглядом, Грей поясняет:

— Пожалуйста, считай вопросы Мэллори вопросами для Хью. У неё отличное чутье на детективную работу.

— Основанное на опыте пребывания по ту сторону закона? — резко вставляет Эннис. — Я знаю порядки моей сестры. Тащить в семейный дом осужденных преступников…

— Меня так и не осудили, — парирую я. — Как раз благодаря моему чутью на детективную работу.

Сара смеется.

— Осторожнее с ней, Эннис. Она не из тех жеманных девиц, которых ты обычно нанимаешь.

— Не я их нанимаю. Это делал Гордон, и именно жеманных он и предпочитал.

Я откашливаюсь.

— Возможно, вам не стоит говорить о муже в прошедшем времени. Пока что.

Жду, что она рявкнет на меня или скажет Грею приструнить свою прислугу. Но вместо этого получаю совсем иной взгляд. Оценивающий. Внимательный. Затем она кивает и, к моему удивлению, произносит:

— Справедливо. Ладно, детектив Мэллори. Когда я говорю, что инжира нет, я тщательно подбираю слова. Сначала лорд Лесли наотрез отказался отдавать коробку. Подозреваю, внутри была нацарапана какая-нибудь любовная записка. Затем, когда Сара убедила его, что это важно, он пошел за коробкой, но её и след простыл. Именно тогда он начал обвинять меня…