Атмосфера мгновенно изменилась. Шаман заметно оживился, в его выцветших глазах вспыхнул фанатичный блеск. Даже Ранд, до этого всем своим видом выражавший презрение к задержкам, начал пристально вглядываться в указанную точку.

— Нет там ничего, — через минуту отрезал Ранд, сплюнув на землю. — Я ходил там прошлой весной. Камни и мох. Пустое место.

Горм медленно покачал головой, не отрывая взгляда от низины.

— Духи не всегда открывают глаза молодым, — спокойно сказал Сови. — Идём, раз нас ведёт воля избранника Белого Волка.

Они только собрались сделать шаг, как Ранд рявкнул:

— Горм! — Ранд шагнул к вождю. — Если мы свернём, то придём на стоянку в темноте.

— Мы идём. Вернёмся мы на сумерках или ночью — не столь важно, — отрезал вождь, уже делая первый шаг в сторону от набитой тропы.

Ранду пришлось нехотя подчиниться. А я подметил, что его покорности хватило ненадолго. Я уж думал, что он притихнет на неделю-другую. Ага, куда там. Но и выступить активнее он не мог — он сейчас ранен и вряд ли управится с Гормом. А прибавить к этому то, что в нашей компании никто не поддерживал его желания занять каменный трон — даже он не стал бы действовать настолько безрассудно.

Я едва передвигал ноги, следуя за ними, и в моей голове, одурманенной болью, бился вопрос:

«Каменное дерево? Что это, черт возьми, такое? Петрофиты? Какое-то особое месторождение кремня?» Ответов в архиве юнца не было, и сам я не мог понять. Это была другая проблема образного мышления — это могло быть что угодно. Но было ясно, что оно имеет отношение к твёрдости камня и… форме? Другим характеристикам дерева? Или просто какой-то вид дерева?

Что бы это ни было, ради этой находки суровый вождь был готов рискнуть безопасностью отряда и нарушить собственный график. А значит, это что-то особенное.

Мы миновали плотную завесу кустарников и оказались на краю естественной чаши. Это была глубокая низменность, с ветреной стороны защищённая колоссальной каменной осыпью, сошедшей с предгорий.

«Рефугиум», — вспыхнул в голове термин. Укрытый от ледяных ветров и напитанный влагой из подземных ключей, этот клочок земли сохранил свой микроклимат. И там, внизу, вопреки законам высокогорья, стояли они. Около десятка стройных, крепких деревьев с характерной серой корой и сложными листьями, которые только-только начинали проклевываться из почек.

— Ясени? — вырвалось у меня.

Так вот что они имели в виду под «каменным деревом». Я лихорадочно начал перебирать в памяти всё, что знал об их характеристиках. Помнил, что это не самое редкое дерево, но не в таких условиях. Он любит тепло, где-нибудь на Апеннинах, безусловно, его наличие было бы оправданно. А вот тут — чистой воды удача. Но в нашем мире возможно и такое. А затем вспомнил разговоры с коллегами, чья направленность была в большей степени про более поздние периоды истории: в мезолите и неолите, в легионах Рима и даже позже ясень считался эталоном. Тяжелый, невероятно упругий, способный гасить отдачу при ударе — идеальный материал для копий.

Но в учебниках по каменному веку всё было иначе. Из-за сурового климата ледника ясеней в этих широтах почти не оставалось. Археологи находили сохранившиеся экземпляры: Шёнингенские копья на территории Германии возрастом в триста тысяч лет, сделанные из пихты, или неандертальское копьё из Лерингена, вытесанное из ели и, вроде, сосны. Мы привыкли думать, что они использовали то, что было под рукой: сосну, ель, можжевельник.

Но сейчас, глядя на Горма, я понял, как глубоко мы заблуждались в своих оценках.

Вождь подошел к ближайшему стволу и, склонив голову, отвесил дереву глубокий, почтительный поклон.

— Что это за дерево, Сови? — шепотом спросил я шамана.

— Каменное дерево, — так же тихо ответил он. — Его древесина не знает усталости, она сильнее камня и послушнее кости. Его посылают великие духи только в самые тяжелые времена. Как дар. Как спасение.

«Значит, даже технологическое преимущество они облекают в сакральную форму», — подумал я. Впрочем, в этом мире любое время — тяжелое.

Горм обернулся к шаману и отдал короткое, резкое распоряжение. Сови, к моему изумлению, не ограничился молитвой. Он извлек из своего тюка аккуратно свернутый рулон бересты и кусок древесного угля.

Я замер, боясь спугнуть момент. В антропологии были известны наскальные схемы, напоминающие планы местности, но то, что я видел сейчас, было настоящей картографией. Сови действовал профессионально: быстрыми, уверенными штрихами он наносил ориентиры. Изгиб реки в долине, характерная кромка леса, линия осыпи, направление от лагеря.

Закончив, Сови бережно свернул бересту и спрятал её за пазуху.