Кате снился сон. Она идёт по берегу моря за руку с папой и мамой. Иногда родители поднимают свои руки и её ноги словно «отрываются» от земли. Катя «парит» и весело смеётся.

– Катюша, просыпайся, – слышит она знакомый голос врача и открывает глаза, всё ещё улыбаясь.

– Что случилось? – сонно спрашивает она.

– Обход, девочка моя. Сестра сказала, ты ночь проплакала. Зря. Прими ситуацию, если другого выхода нет, – врач присел на край кровати. – Посмотри на произошедший факт под другим углом. Ты при падении получила сложный перелом, а мог пострадать позвоночник или голова, что гораздо хуже. У тебя всего одна проблема, и она может стать не такой существенной. Я тебя не обнадёживаю, а предполагаю. Ты ещё растёшь. Растут твои кости и мышцы. Даже если правая нога опередит левую ногу в росте, есть выход. Да, есть! Будешь носить обычную обувь, но с утолщённой подошвой для «короткой» ноги. Кто будет обращать внимание на подошву обуви? Нужно избегать проблемы с позвоночником. А они будут, если будешь хромать. Я тебе обещаю, экспериментов больше не будет. Через неделю встанем на костыли, а там и до трости доберёмся. Окрепнешь, и отец заберёт тебя домой. Я ему всё расскажу и нарисую обувь для сапожника.

– Вы меня успокаиваете?

– Я тебе рисую перспективу будущего. Да, дорога в спорт тебе закрыта, хотя, если честно, в специальной обуви вполне вероятна. Главное, Катерина, ты жива и почти здорова с маленьким изъяном. Ты хотела стать врачом, и твоя небольшая проблема этому не помешает. Я позвоню твоему отцу, и через пару недель он тебя заберёт. Пообещать, не лить больше слёз.

– Слёз не будет. Я очень хочу домой. Вы расскажете папе о специальной обуви?

– И расскажу и даже нарисую. Он сам найдёт в вашем городе обувщика, и всё будет в порядке.

Катя улыбнулась. Больше всего она хотела оказаться дома, рядом с мамой и бабушкой, которых не видела почти два месяца.

Родители развелись три года назад. Отец оставил жену, тёщу и дочь на полученной им жилплощади, а сам жил на квартире. Бабушка убедила Катю, что отец не виноват в их расставании. «Ты на отца не сердись. Мать сама дала ему повод. А умышлено это было сделано или специально, она не признается. Прими это как должное и не суди строго. Худой мир лучше, чем ссоры». Надо отдать отцу должное – он каждую неделю в один из выходных навещал дочь в любое время года. Планировали «поход», а перед визитом отец уточнял время по телефону, и они встречались у подъезда. После своего ухода он ни разу не поднялся в квартиру.

Отец, за время проведённое Катей в больнице, прилетал три раза, запретив женщинам перелёт. «Картина дамы, я вам скажу, не для слабонервных. Вы её не успокоите, а своей жалостью добьёте. Передам всё, что хотите, но вам дорога туда заказана. Вопрос закрыт». Кате он объяснил их отсутствие подобным образом, но сделал упор на их слабую психику. «Я решил не травмировать дам этими «вытяжками-растяжками». Женская психика ранимая, и одна из них окажется в соседнем отделении. Я, дочка, двоих не потяну».

Он прилетал к ней утренним рейсом, и, входя в палату, всегда улыбался, хотя, посетив врача, радоваться, было преждевременно. Привозил что-то из вещей, книг, продуктов, сладостей. Говорил о делах дома, о погоде в городе, а выйдя, прислонялся к стене и вытирал глаза, в которых стояли слёзы. Он хорошо понимал, что Катя терпит не только боль, но и определённые неудобства. А их у лежачих больных выше крыши. Пётр Афанасьевич поговорил с одной из санитарок, и она взяла Катю «под опеку» за некоторое вознаграждение. Так Катя лишилась части волос на голове, чтобы их было легче мыть. Она не спорила, не перечила, выполняла то, что предлагали или требовалось. Если одолевала боль, обида или скука, давала волю слезам после отбоя.

«Мне ещё четыре года учиться в школе. Пока научусь ходить на родных ногах, освою кулинарию мамы и бабушки. Буду у них подмастерьем, и сама чему-то научусь. Как же прав доктор, говоря, что всё могло оказаться гораздо хуже. Очень обидно, что я стану другой, не такой как все. Главное, чтобы меня не оттолкнули, а приняли прежней. Это трудно, но возможно. Забыть о своей проблеме я не смогу, но и ежеминутно думать о ней перестану», – думала она, глядя в потолок.

Петр Афанасьевич привёз дочь домой в конце мая. Бабушка пустила слезу, а отец, глядя на мать Кати, сказал:

– Успокойся, Валентина Петровна. Помогу Кате принять водные процедуры и удалюсь. Привыкай к мысли, что я в этой квартире буду бывать часто. Катерине будет нужна моя помощь – она мне позвонит. Окрепнет – справится сама, а пока терпи. Из тебя помощник плохой, и все рекомендации я передам бывшей тёще.

– Я тебя услышала. Будешь с нами обедать?

– Обедать я буду дома, а на вопросы твои отвечу. Задавай!

Мать осторожно задавала вопросы и внимательно слушала ответы бывшего мужа.

– Ноги по длине, вероятнее всего, будут разные. Катя растёт, и травмированная нога будет отставать в росте. Разница может быть и небольшая, но позвоночник от хромоты будет страдать, испортив осанку. Нужна специальная обувь, когда уберём костыли. Мастера я найду. К тебе будет только одна просьба: не напоминай ей о случившемся, не заводи свою песню «я тебя предупреждала». В том, что случилось, нет её вины. А с парня спрос не велик. Да, я привёз бумаги, по которым она может получать пенсию. Травма, точнее её последствия, дают право на получение таковой. Звони мне по любому вопросу, касающемуся Кати.

– Как мне быть с посетителями Кати? Кто-то из взрослых, тот же тренер, обязательно объявится.

– Реши этот вопрос с ней, и скажи о деньгах. Пусть знает, во сколько её оценили. Это не жестоко, это – правда нашей жизни.

Отец нашёл мастера, который делал подошву на одном из пары туфель выше второго. Таким образом, Катя ходила не хромая.

Отношения с одноклассниками оставались ровными, и очень скоро все забыли, что обувь необычная, и уроком физкультуры она занимается «выборочно». Пожалуй, впервые после травмы, она почувствовала себя как все на выпускном вечере в школе. Отец пригласил её на танец. Зазвучала мелодия вальса. «Ничего не бойся. Я держу тебя очень аккуратно. Обновим туфли Золушки. Вспомни лёд». Пётр Афанасьевич вёл и кружил партнёршу под музыку как настоящий танцор, и Катя рядом с ним чувствовала себя легко и уверено. В зале никто не танцевал, кроме них. Им громко аплодировали после танца. «Пап, у меня получилось», – улыбалась Катя сквозь слёзы, обнимая отца за шею. «Я был уверен, что ты справишься». Позже, ей казалось, что это было сделано отцом специально. Специально для неё, чтобы убедить себя и окружающих в том, что она, Катя Иванова, далеко не инвалид и может ещё многое. «С этого самого танца я перестала чувствовать свою «неполноценность», воспринимала её как некое неудобство. Быстро привыкла к вниманию людей к её обуви на разной по высоте подошве, как привыкают люди к очкам, трости или слуховому аппарату. По квартире я ходила в носках и на носочках левой ноги», – улыбнулась Катя своим умозаключениям, готовясь к экзаменам в медицинский институт.

Шесть лет учёбы в вузе, год интернатуры подходил к концу, и ожидалось «рождение» молодого специалиста. Кате не хватало бабушки, которая умерла, а ещё хотелось, чтобы мама устроила свою жизнь. «Нельзя себя ограничивать домом и работой в сорок пять лет. Она чувствует вину в разводе с отцом и не приведёт в дом мужчину, пока я занимаю там место. Об этом не говорится, да и не скажет, как я не скажу ей о том, что у меня нет, и не было, ни парня, ни мужчины. В группе ребята были, но «вкусы» наши не совпадали, и мы оставались приятелями. Многие девчонки меня не понимали, а я не понимала их. Видимо, подруги или знакомые у мамы есть. Она иногда отлучалась из квартиры на пару часов, но ночевала всегда дома. В нашей квартире её знакомых я никогда не видела, – рассуждала она. – Нужно что-то менять в нашей жизни. Мне нужно взрослеть, в свои двадцать четыре года, а маме найти спутника или приятеля, – рассуждала она, заканчивая интернатуру. – Самый оптимальный вариант, найти работу в другом районе или в области, но с жильём, пусть и временным. Я наберусь опыта, мама перестанет быть наседкой».