Прасковья посмотрела на потрет. Теплый – морщинки как лучики – взор Ленина придал сил. В его, пусть и условном присутствии Прасковье становилось спокойно и безопасно. Хотелось поцеловать Ильича в щечку.

«Мы строим коммунизм, невзирая на необычайные трудности и так называемых Старых Богов… мы не боимся ни Ктулху, ни дальних сроков… поколение пятидесятилетних не увидит коммунизм, но те, кому сейчас девятнадцать, – они увидят и будут творцами коммунистического общества!»

Вызубренные наизусть Ленинские пророчества окрыляли. Прасковья кашлянула. Постучала в стену. Топнула ногой.

– Кто? – Разбуженный гражданин выпрямился. – Жировик? Ежевика? – Он уставился на девушку осоловевшим спросонку взглядом. – Приснилось, – сказал, утирая рукавом лоб, на котором отпечатались машинописные буквы. Задом наперед дивно-лунное слово «мунизм». – Вы по какому поводу?

– Туровец, – представилась Прасковья. Помятая физиономия гражданина просветлела.

– Туровец… – Он обвел взглядом гостью – без похоти, но с искренним интересом. – Вот ты какая, товарищ Туровец. Молодая…

– Возраст – еще один пережиток царизма, – парировала Прасковья. – Как пол.

– Пол… – Гражданин посмотрел на лиственные доски под ногами.

– Строителям будущего и пять лет, и девяносто пять, – твердо сказала Прасковья. – Вы… Безлер.

– Он самый, – согласился гражданин. – Александр Моисеевич Безлер, волею государства – земельный комиссар в этой дыре. А ты, значит, прямехонько из Симбирска?

– Из него. – Прасковья коротко взглянула на портрет с дорогим земляком.

– И что у вас?

– Работа бурлит.

– Как и везде. – Безлер почесал затылок. – Деникинцы взяли Харьков и прут на Москву. У них книги, ми-го… В Петрограде – сами знаете. Чума. Весной пала советская власть в Риге и в Мюнхене…

– Все будет, – сказала Прасковья. – И Рига, и Мюнхен. – Она с трудом представляла, где находятся эти города. – Алые стяги взреют над планетой. Чудовищ мы… – Она ударила по воздуху ребром ладони.

– Все так, товарищ Туровец, все так. – Комиссар спохватился. – Чего же я… кофия с дороги? Сахар есть…

– Откажусь.

– А по пятьдесят?

– Я не употребляю. – Прасковья бросила взгляд в окно. – И вашим солдатам не советовала бы.

– Да, распустились… – погрустнел Безлер. – Что есть, то есть. А ты, слышишь, ты Троцкого видела?

Прасковья кивнула.

– В мае выступал у нас, перед Симбирским гарнизоном.

– И какой он?

– Красивый. Сильный. – Прасковья не стала упоминать, что от чтения запрещенных книг лицо наркома покрывали светящиеся буквы: каждый сантиметр кожи и даже стекла очков – в фосфоресцирующих литерах. Это вам не «мунизм», это вражьи заклятия, которые Лев Давыдович пытался обратить против гнусных богов.

– Сильный… – мечтательно повторил Безлер. – Как это – в обыкновенных людях, в тебе вот, например, в Троцком, вдруг разворачивается что-то огромное? Чему по плечу тягаться с… – Комиссар постучал пальцем по документу, содержащему подробный рисунок ракообразной твари.

– Ну вы тоже сравнили, Александр Моисеевич. – Прасковья холодно фыркнула. – Где я, а где Троцкий.

– Не принижай себя. Я же читал. Прошлым летом под Симбирском…

Перед глазами Прасковьи вспышкой молнии встала заброшенная станция Охотничий и гигантская тень, вырастающая над зданием. Прасковья моргнула, убирая воспоминания в чулан. Однажды это умозрительное хранилище перестанет вмещать ужасы, выпавшие на долю девятнадцатилетней девушки.

– Это заслуга командующего бронепоездом, – соврала Прасковья, чтобы уйти от темы. – Александр Моисеевич, я телеграфировала вам по поводу Лебяженки…

– Да, конечно, конечно. – Комиссар сдвинул бумаги, освобождая карту района. – Лебяженка – это здесь, сельцо, там уж никто не живет, поди. Белочехи тоже, знаешь ли, магии обучились.

– Я бы проверила.

– Проверь. Много народу послать не смогу, каждый боец на счету. С двумя управитесь?

– С этими? – Взгляд в окно.

– Что имеем, тем не дорожим. Вы не смотрите, что орангутанги. Храбрые парни, башковитые. Тетерников – тот вообще стихи пишет.

– А чего в тылу?

– Подранки. С фронтов.

– Ясно… Возьму подранков.

– Только вот… – Безлер поерзал. – Услугу попрошу за услугу.

– Слушаю.

– В тех краях монастырь есть. – Безлер показал на точку возле Лебяженки. – Бабий. Все руки до них не дойдут. Пришел приказ из Москвы: уплотнять монастыри. Будет там с конца лета лазарет. Ты бы крюк сделала, прикинула хер к носу… ну то есть…

– Я поняла.

– Ага. Что у них там по финансам, чем могут помочь Родине. Не прячут ли врагов.

– Сделаю, Александр Моисеевич.

– Вот и чудесно. – Комиссар вышел из-за стола и пожал Прасковье руку. – Молодец ты. Большевичка. Сиськи здоровенные.

– Спасибо.

– Ну, в добрый путь.

Прасковья вышла из комиссарской избы. Солнце ослепило, она прикрыла рукой глаза и из-под ладони посмотрела на двух увальней, почивающих в теньке.

– Здравствуйте, товарищи.

– Так мы виделись уже, – отозвался белочубый.

– Вы по вопросам равноправия к нам? – съехидничал чернявый.

– Я, товарищи красноармейцы, к вам по совсем другому вопросу. Моя фамилия – Туровец, и я председатель уездной чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, саботажем и преступлениями по должности. И, боюсь, ближайшие несколько дней вам придется провести в моей компании.

Ухмылки сползли с лиц мужчин, увяли. Развернувшись к ним спиной, Прасковья позволила себе победоносно улыбнуться.

– Товарищ председатель, а, товарищ председатель!

– Я вас слушаю, боец.

– Тетерников моя фамилия. Викентий. А этот… слышь, как тя звать?

– Сеньор Стефан Скворцов.

– Точно! Вертелось на языке!

Трое всадников скакали вдоль дубового гая. Прасковья на жеребце Дамире – аббревиатура от «Даешь мировую революцию!», парни – на гнедых кобылах. Ветерок развевал волосы наездников и приглаживал степные травы, колосящиеся по правую руку. Луговина уходила вдаль, к зеленым урочищам, похожим на пасущихся в поле слонов. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны молодых дубов и золотили штыки на винтовках красноармейцев. Желуди хрустели под копытами лошадей.

– А вас как величать, товарищ председатель Туровец?

– Прасковьей кличут.

– Славное имя, – оценил Тетерников. – Чисто русское.

– На самом деле – греческое, – сказала Прасковья.

– Правда? А ласково как?

– Что – ласково? – не поняла Прасковья.

– Ласково светит солнце, – вполголоса, с ехидцей запел Скворцов.

– Ну как вас матушка называет? – прикусывая улыбку, спросил Тетерников.

– Никак, – ответила Прасковья, глядя в лес. – Ее убили.

Тетерников стушевался.

– Простите, председатель.

– Кто убил? – посерьезнел Скворцов. – Чехи? Комучевцы?

– Давайте отложим праздные разговоры, – сказала Прасковья.

– Да… извините…

Степь плевалась кузнечиками. Комучевцы знатно потрепали Симбирск, но круглой сиротой Прасковья стала раньше. До войны, до Сдвига, до Октября. Когда царь, по которому сохли одноклассницы Прасковьи, отрекся от престола и правительство Керенского на радостях объявило всеобщую амнистию. Когда жандармерию и царскую полицию поголовно сослали в окопы Великой войны и некому было противостоять преступности, захлестнувшей город.

– Товарищ председатель… – Спутники Прасковьи не умели долго молчать.

– Здесь.

– А зачем вам в хутор?

Прасковья сдула с рукава мотылька.

– Про банду Ульмана слыхали?

– Кто ж не слыхал? Налетчики, душегубы. Скольких людей на тот свет сослали. В ссыпной кассе цельным мильоном разжились.

– Только нет больше банды, – сказал Скворцов. – Они винзавод в Сенгилеевском уезде брали, а там засада. Ульмана под белы ручки в ваш Симбирск и доставили. Наверное, казенные харчи точит.