В отдельном свёртке обнаружилась посуда, переложенная соломой: глиняные миски, кружки, тарелки без росписи, но толстостенные и крепкие. Ложки, пара ножей с костяными ручками. Черпак с длинной потемневшей ручкой.
И наконец связки дров и корзина с растопкой. Поленья были сухие, выдержанные, они стукались друг о друга с лёгким звоном и весили почти ничего. Береста туго скрученная в трубочки, рыжеватая, шелушащаяся. Пучки сухой травы, щепа, мелко наколотые лучины.
Я выпрямилась, отряхнула руки от соломы и подошла к порогу, где всё так же стоял Сорен. Свет за его спиной почти погас, и лицо его терялось в тени.
– Всё есть, – сказала я. – На первое время хватит.
Он кивнул.
– Это казённое? – спросила я, хотя уже догадывалась, какой будет ответ.
Пауза затянулась. Сорен смотрел куда-то мимо меня, в темноту холла.
– Нет. Казённые средства выделяют после утверждения Советом. А это… – он чуть повёл плечом. – Это займёт время.
– Ты купил всё сам, – сказала я, и это не было вопросом.
Он не ответил, только сжал челюсти чуть сильнее. Это молчание было красноречивее любых слов.
– Сколько ты потратил?
– Неважно.
– Сорен.
– Считай авансом, – сказал он, и голос его стал чуть жёстче. – Когда Совет выделит финансирование – вернёшь.
Мы оба знали, что никакого финансирования не будет. По крайней мере, не скоро.
Солдаты всё ещё топтались за его спиной, и Сорен коротко кивнул им. Они исчезли в сумерках с такой скоростью, словно за ними гнались демоны.
Сорен полез за пазуху и достал кожаный мешочек, перевязанный тонким шнурком. Протянул мне. Мешочек оказался тяжёлым и тёплым, нагрелся от его тела. Внутри что-то глухо звякнуло.
– Твоё жалование, – сказал он. – За первый месяц. И подъёмные на обустройство.
Я развязала шнурок, он был затянут туго, пришлось поддеть ногтем – и заглянула внутрь. Монеты блеснули даже в полумраке: золотые, крупные, с чеканным профилем короля; серебряные, поменьше, с гербом; медные россыпью на дне, потемневшие от времени.
– Сколько тут?
– Пятьдесят золотых крон. Тридцать – жалование, двадцать – подъёмные.
Пятьдесят золотых. В Торжище на такие деньги можно было купить приличный дом. Или два десятка лошадей. Или жить год, ни в чём себе не отказывая.
– Это много, – сказала я с облегчением. – Хватит на…
– На месяц скромной жизни, – перебил Сорен. – Если экономить.
Я подняла голову и уставилась на него, уверенная, что ослышалась.
– Что?
– Вингард – дорогой город, Мей. Очень дорогой. Здесь живут маги, аристократы, богатые торговцы. Цены соответствующие.
– Пятьдесят золотых – это месяц скромной жизни?
– Еда, одежда, мелкие расходы. – Он помолчал. – Если экономить.
Я посмотрела на мешочек в своих руках. На холл с грудой припасов. На тёмный дверной проём, в котором стоял Сорен, не в силах переступить порог.
– А на лабораторию? – спросила я, хотя уже знала ответ. – На инструменты? На металл для работы?
– Совет выделит дополнительное финансирование. – Сорен отвёл взгляд. – Когда ты докажешь свою полезность.
– Полезность.
– Да.
– И как именно я должна её доказать?
– Пока не знаю. Совет ещё не определился.
Из глубины холла доносился голос Лукаса – он что-то взахлёб рассказывал Таре, размахивая руками. Слов было не разобрать, только интонации: восторженные, звонкие.
– Спасибо, – сказала я Сорену. – За еду. За матрасы. За всё это.
– Мне нужно возвращаться. Завтра приду, узнаю, как устроились.
– Хорошо.
Он постоял ещё мгновение, словно хотел добавить что-то ещё, но потом просто развернулся и зашагал прочь. Синий плащ развевался за его плечами, сапоги стучали по каменным ступеням крыльца. Я смотрела, как его силуэт тает в сгустившихся сумерках, пока он не скрылся за поворотом ржавых ворот.
Потом я закрыла дверь. Тяжёлый железный засов лёг на место с глухим стуком, холодный под ладонью.
За спиной шуршали, звякали, переговаривались. Лукас что-то рассказывал, Тара хмыкала в ответ. Я повернулась и пошла к ним…
Следующий час мы обустраивались.
Первым делом нужно было найти комнату с камином, ночевать на кухне, почти в подвале, не хотелось никому. Я зажгла одну из масляных ламп, и её тёплый свет разогнал темноту хотя бы на пару шагов вокруг.
Дверь слева от лестницы оказалась нужной. Она открылась с протяжным скрипом: петли приржавели, дерево разбухло от сырости, и мне пришлось навалиться плечом, чтобы она поддалась. За дверью была большая комната, гораздо больше, чем общий зал моей харчевни в Торжище.
Свет лампы не доставал до потолка, тот терялся где-то в темноте. Пыль лежала повсюду толстым серым слоем, и наши шаги поднимали её облачками. Она лезла в нос, в рот, оседала на губах, скрипела на зубах. Пахло затхлостью, мышами и чем-то сладковатым, гнилостным, может быть старой древесиной, может быть, чем-то похуже.
Камин обнаружился у дальней стены. Огромный, сложенный из тёмного, почти чёрного камня. Каминная полка была покрыта пылью в палец толщиной, но сам камин выглядел целым, без трещин и выкрошившихся швов.
Тара присела на корточки и сунула голову прямо в топку, задрав лицо к дымоходу. Её голос гулко отдавался в каменной трубе:
– Чисто. По крайней мере, не забито. Попробуем.
Дрова мы таскали из холла по нескольку поленьев за раз. Они были лёгкие, высушенные до звона. Я укладывала их в камине так, как когда-то учил дед в моей первой жизни: сначала береста; потом щепа и тонкие лучины; потом ветки потолще; и только сверху поленья.
– Давай, Лукас. Твой выход.
Мальчик присел у камина, вытянул руку к растопке. Я видела, как он сосредоточился: брови сошлись к переносице, губы сжались, на лбу выступили бисеринки пота. Несколько секунд ничего не происходило.
– Не торопись, – сказала я тихо. – Вспомни. Река течёт спокойно…
– Река течёт спокойно, – прошептал он, – я контролирую, не она меня…
Крошечная, золотистая, похожая на светлячка в летних сумерках искра сорвалась с его пальцев. Упала на бересту, и та сразу затлела, по краю поползла алая полоска, потянулась тонкая струйка сизого дыма. Огонёк затрепетал, забился, лизнул щепку.
– Давай, давай, – я прикрыла его ладонями от сквозняка, который тянул откуда-то из-под двери.
Пламя перекинулось на лучины, потом на ветки. Затрещало, зашипело, набирая силу. Занялось по-настоящему – жёлтое, оранжевое, живое, жадное.
– Получилось! – Лукас вскочил на ноги. – Мей! Смотри!
– Молодец, малец, – Тара уже подкладывала поленья покрупнее. – Толк из тебя будет.
Огонь разгорался, пожирая сухое дерево, и комната начинала меняться прямо на глазах. Тени отступали в углы, забивались за мебель, прятались в щелях. Тёплый свет разливался по стенам, и камень, казавшийся мёртвым и враждебным, начинал отсвечивать рыжим, почти уютным.
Я стояла у огня и грела руки, жмурясь от удовольствия. Жар покалывал ладони, сушил кожу. Пахло дымом, смолой, горящей берестой. Хорошо пахло. Правильно.
– А теперь уборка, – сказала Тара, оглядывая комнату. – Если я буду спать в этой пылище, к утру буду чихать, как простуженный круль.
Мы разделились: Тара взялась за потолок и стены, я за остатки мебели и пол, Лукасу доверили следить за огнём.
– Это важно, – сказала я ему. – Подкладывай дрова, когда прогорают. Не давай огню погаснуть.
Он кивнул с серьёзным видом и уселся у камина, как страж у ворот.
Метла оказалась хороша, с длинной ручкой и жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, но зато отлично снимала паутину. Тара тянулась к потолку, сметая серые лохмотья, и те отрывались неохотно, цеплялись за щетину, висли клочьями. Пыль поднималась облаком и плавала в воздухе, освещённая пламенем камина, как мелкий серый снег.
Я чихнула. Потом ещё раз. И ещё.
– Держи, – Тара бросила мне одну из тряпок. – На лицо повяжи, а то задохнёшься.
Тряпка пахла щёлоком и сыростью. Я повязала её на нос и рот, как повязку, и дышать сразу стало легче.
