Но был один человек, который не разделял всеобщего ликования.

Игнат.

Мой главный «волкодав» ходил мрачнее тучи. Он проверял посты по три раза за ночь, гонял дозорных до седьмого пота и постоянно нюхал воздух, как старый пес, чующий беду.

— Что не так? — спросил я его как-то утром, когда мы собирались в поездку к соседней артели. — Демидов притих. Волки разбежались. Чего ты дергаешься?

Игнат только сплюнул в снег и поправил перевязь с штуцером.

— Тихо больно, Петрович. Слишком тихо. Так не бывает. Когда враг молчит, он не спит. Он целится.

Я тогда отмахнулся. Мне казалось, что мы поймали удачу за хвост.

В тот день мы ехали на «Змеиный». Нужно было проверить, как там справляются с новыми насосами, и отвезти партию инструмента. Я решил ехать сам. Во-первых, проветриться. Во-вторых, Анна напросилась со мной.

Официально — для инспекции механизмов. Неофициально… ну, кого мы обманываем? Нам просто хотелось побыть вместе.

Мы ехали на широких, удобных санях, прицепленных к хвосту «Ерофеича». Впереди, на площадке, гордо восседал Фома, дергая за рычаги. Для страховки в соседних санях спереди сидели Савельев и Яков. Мы с Анной устроились сзади, укутанные в тулупы так, что торчали одни носы.

Погода стояла сказочная. Мороз и солнце, как у классика, только без дворянской хандры. Снег искрился так, что глазам больно, ели стояли в белых шапках, небо — синее и высокое.

— Знаешь, Андрей, — Анна сняла капюшон, подставляя лицо солнцу. Ей нравилась эта поездка. Щеки разрумянились, глаза сияли. — Я всё думаю про звездочку для ведущего колеса.

Я рассмеялся.

— Аня, помилосердствуй! Мы посреди красивейшего леса, птички поют (ну, если бы не грохот паровика), а ты про шестеренки?

— Это не просто шестеренки, — она повернулась ко мне, и я снова утонул в этих глазах. — «Ерофеич» — это прототип. Грубый, тяжелый. Он жрет топливо, как полк солдат кашу. Если мы хотим строить сеть, нам нужны машины легче. Быстрее.

— И что ты предлагаешь?

— Раздельную подачу пара на бортовые цилиндры, — она начала загибать пальцы в варежке. — Уменьшить диаметр ведущих колес, но увеличить передаточное число. И траки… Дуб хорош, но он намокает. Надо пробовать композит с проваркой в битуме. Или вообще переходить на литые звенья, как только Архип наладит литье.

Мы увлеклись. Я попросил Фому остановить машину на широкой прогалине, откуда открывался вид на распадок. Грохот стих, сменившись уютным посапыванием котла и шипением клапанов.

Мы спрыгнули в снег, чтобы размяться. Савельев молча слез с передних саней и занял позицию у «Ерофеича», сканируя лес. Привычка.

Я чертил веточкой на снегу схему новой подвески.

— Смотри, — говорил я, увлекаясь. — Если мы поставим сюда балансир… Простой, как на телеге, только мощнее. Мы снизим тряску. Машина перестанет ломать себе хребет на каждом пне.

— А как ты говорил? Торсионы? — подхватила Анна. — Ты сказал тогда про скручивание. Если взять пучок стальных прутков…

— Сложно в закалке. Пока не потянем. Но вот рессоры от кареты, если сложить пакетом…

Мы стояли близко. Слишком близко для делового разговора. Я видел, как пар от её дыхания смешивается с моим. Спор был жарким, азартным. Мы снова были теми двумя сумасшедшими, что спасали котел от взрыва.

— Ты неисправима, — улыбнулся я, глядя на неё. — Другие барышни мечтают о балах и кринолинах, а ты хочешь варить битум для гусениц.

— А ты имеешь что-то против? — она лукаво прищурилась, и на её щеке появилась та самая ямочка, от которой у меня внутри что-то сладко екало.

— Я? Боже упаси. Я в восторге.

Я хотел взять её за руку. Инстинктивно. Просто потянул ладонь.

Савельев, стоявший метрах в десяти от нас, вдруг резко повернул голову. Его лицо вмиг закаменело. Он смотрел куда-то на кромку леса, медленно смещаясь в нашу с Аней сторону.

— Андрей Петрович… — начал было он спокойно, но голос его сорвался на рык.

В кустах, метрах в ста от нас, что-то блеснуло. Холодный, недобрый блик. Солнечный зайчик на вороненой стали.

Я даже не успел понять, что это. Мозг еще обрабатывал информацию — «блик», «опасность», — а тело Савельева уже действовало.

— ЛОЖИСЬ!!!

Этот крик был страшнее волчьего воя.

Старый казак не побежал. Он прыгнул. Прыгнул с места, как барс, сбивая меня с ног. Тяжелое тело в тулупе рухнуло на меня, впечатывая в снег, выбивая воздух из легких.

ХЛЕСТЬ!

Звук был сухим, коротким. Как будто сломали сухую ветку прямо над ухом.

Никакого киношного «бабах». Просто щелчок кнута.

И сразу за ним — глухой, мокрый звук удара пули о живую плоть.

Я лежал в сугробе, задыхаясь под тяжестью Савельева, и мозг отказывался верить. Вокруг была тишина. Птицы не пели. Ветер не шумел.

Только где-то далеко, на пределе слышимости, эхо выстрела гуляло по распадку.

— Савельев? — прохрипел я, пытаясь выбраться.

Он не ответил. Его тело на мне стало вдруг невыносимо тяжелым и обмякшим.

— К БОЮ!!! — завопил Фома с площадки «Ерофеича», и тут же грохнул ответный выстрел — Яков палил из ружья наугад, в сторону леса.

Я спихнул казака с себя. Снег под ним стремительно окрашивался в алый цвет. Темный, густой и пугающе яркий на белом фоне.

Пуля, предназначавшаяся мне, ударила его в спину, где-то на уровне лопатки.

Анна стояла на коленях рядом, закрыв рот руками. В её глазах застыл ужас.

Я перевернулся, вжимаясь в снег, дернув её за одежду.

— Аня! Ползком! За гусеницу! Живо!!!

Реальность вернулась с визгом пули, которая взбила фонтанчик снега в полуметре от моей головы.

Нас убивали. Прицельно и хладнокровно. Посреди белого дня. Игнат был прав. Враг не спал. Он целился.

А потом пришла боль. Не моя. Его.

Савельев хрипел мне прямо в ухо, булькающе, страшно, и этот звук заставил меня действовать быстрее, чем заработал мозг.

Кровавое пятно расползалось с пугающей скоростью, как чернила на промокашке.

— Всем ложись!!! — заорал я диким голосом, вжимая голову в плечи.

Где-то справа, со стороны «Ерофеича», грохнул выстрел — это Яков, не видя цели, просто палил в «зеленку» для острастки. Следом треснул штуцер Фомы.

Анна упала рядом. Её лицо было белее мела, глаза огромные, черные от расширенных зрачков. Она не кричала. Она просто ползла ко мне, к Савельеву, на коленях, прямо по окровавленному снегу, судорожно пытаясь прижать руки к его спине.

— Андрей… — только и выдохнула она, и в этом шепоте было столько ужаса, что у меня внутри все похолодело.

Я рванул ворот тулупа Савельева. Ткань затрещала.

— Не лезь! — рявкнул я Анне, отстраняя её. — Санитарную сумку! Живо!

В этот момент я перестал быть инженером, строителем и «барином». Я снова был фельдшером «Скорой».

Дырка была в спине. На уровне левой лопатки. Края рваные, тулуп пробит, сукно вдавлено внутрь вместе с пулей. Кровь шла не фонтаном, слава богу, но сочилась уверенно, темно-вишневой струей.

— Гадство… — прошипел я, прижимая ладонь прямо к ране, чувствуя горячую, липкую влагу.

Савельев дернулся, его веки дрогнули. Он открыл глаза — мутные, подернутые пеленой боли, но всё ещё живые. Губы его растянулись в жутковатой, окровавленной ухмылке.

— Не достал… гад… — прохрипел он, и на губах запузырилась розовая пена.

— Молчать! — скомандовал я, чувствуя, как мелко дрожат собственные пальцы. — Береги силы, Ефим Григорьевич. Молчи, тебе говорят!

Анна сунула мне в руки мой же походный набор. Я выхватил ножницы, разрезая пропитанную кровью рубаху.

Свист пули над головой заставил нас всех вжаться в снег.

— Вижу блик! — заорал Яков, который уже спрыгнул с саней и залег за гусеницей «Ерофеича». — В подлеске! У самой толстой ели!

БА-БАХ!

Его штуцер рявкнул так, что с веток посыпался снег.

В лесу воцарилась тишина. Зловещая, звенящая тишина, в которой хриплое дыхание Савельева казалось громом.