Я рывком поставил Джеймса на ноги и произнес:
– Давай, стучи и входим; а войдем, / Ног не жалейте.
Александр: Днем с огнем стоим!
Джеймс: Не день давно.
Александр (нетерпеливо):
Точнее говоря,
Огонь перегорит, мы медлим зря.
Пять раз я прав, я то, о чем судил,
По разу каждым чувством подтвердил.
Джеймс:
Мы с легким сердцем собрались на бал,
Но не идти умнее.
Александр: Кто сказал?
Джеймс: Мне сон приснился.
Александр: Надо же, и мне.
Джеймс: Какой?
Александр: Все врут, что видели во сне.
Джеймс: Бывает правдой то, что нам приснилось.
Александр: А, королева Мэб к тебе явилась!
Я отошел на два шага, чтобы посмотреть, как развернется этот особенный монолог. Меркуцио у Александра был остер, как бритва, неуравновешен, едва вменяем. Его острые резцы поблескивали на свету, когда он улыбался, маска плутовато мерцала, пока он танцевал, заигрывая то с одним зрителем, то с другим. И голос его, и движения делались все чувственнее и первобытнее, пока он вовсе не потерял над собой контроль и не ринулся на меня. Я отшатнулся, но недостаточно быстро – он сгреб меня за волосы, оттянул голову назад, к своему плечу, и оскалился у моего уха.
Александр:
Эта ведьма, когда лежат девицы на спине,
Придавливает их и приучает
Нести, как добрым женщинам пристало —
Она такая!
Я боролся с его хваткой, но сила у него была железная, истерическая, и она шла вразрез с невесомым движением пальца, гулявшего по вышивке на моей груди. Джеймс, который наблюдал за нами, застыв на месте, стряхнул с себя оцепенение и оттащил Александра прочь.
– Уймись, уймись, Меркуцио, уймись. – Он обхватил лицо Александра ладонями. – Ты ни о чем болтаешь.
Блуждающий взгляд Александра состыковался со взглядом Джеймса, и Александр заговорил медленнее:
– Да, о снах,
Они – лишь дети праздного ума,
Зачатые фантазией напрасной,
Она бессодержательна, как воздух,
И много переменчивее ветра.
Когда снова пришел мой черед, я заговорил осторожно, гадая, действительно ли Александр больше не опасен. Разговор, состоявшийся между нами незадолго до маски, был слишком близким, слишком недавним, чтобы от него отрешиться, как жжение свежей ссадины у меня на коже.
Я:
Твой ветер нам добра не принесет;
Весь ужин съели, явимся мы поздно.
Джеймс обратил лицо к небу, сощурился на стеклянную пирамиду, которая казалась такой далекой, ища в потоке света от люстр тайну, дальнее мерцание звезды. Я вспомнил, как в ночь вечеринки мы стояли вместе в саду, вглядываясь в небо через неровный прогал в кронах деревьев. Наше последнее уединенное невинное мгновение; спокойствие, предваряющее удары и валы бури.
Джеймс:
Боюсь, что рано: мне смущает ум
То, что пока подвешено меж звезд
И горький свой отсчет начнет сегодня,
С веселья этой ночи, чтоб окончить
Оговоренный срок презренной жизни,
Что у меня в груди заключена —
Изымет всё безвременная смерть.
Он помолчал, глядя вверх с мягким удивлением, в его глазах голубыми каплями стояла печаль. Потом он вздохнул и с улыбкой покачал головой.
Джеймс:
Но Тот, кто мною правит на пути,
Поставь мне паруса! Вперед, гуляки.
Я почти забыл, где мы – и даже кто мы, – но тут снова заиграл оркестр, и реальность спешно вернулась. Новый парящий вальс наполнил атриум, вдохнул жизнь в зрителей, умолкших во время предыдущей сцены. Внезапно бал у Капулетти оказался в самом разгаре.
Александр ухватил ближайшую девушку и силой потащил ее танцевать. Из импровизированных кулис появились другие актеры, сделавшие то же самое, – они выбирали случайных партнеров, заставляя остальных гостей встать ближе друг к другу. Вскоре зал закружился вихрем, удивительно изящно, учитывая количество пар. Я нашел партнершу, ту, что стояла у моего плеча, – она ничем не отличалась от других девушек, кроме черной ленты на шее, – и поклонился ей перед танцем. Мы поворачивали, вращались, меняли место, но мое внимание все время блуждало. Краем глаза я увидел Филиппу в черной с серебром и пурпуром маске; она тоже была одета по-мужски, танцевала с другой девушкой, и я задумался, не Парис ли она. Повернув, я снова потерял ее из виду. Я искал Джеймса, искал Мередит, но не мог их найти.
Мелодия (по-моему) слишком затянулась. Когда она кончилась, я опять поспешно поклонился и сбежал, направившись прямиком к лестнице на балкон. Там было тихо и совсем темно. Несколько парочек уединились и теперь, сняв маски, сливались губами, прижимаясь к стенам. Снова заиграла музыка, на этот раз медленнее. Свет потускнел, сделался синим, остался только яркий белый круг, в котором в одиночестве стоял Джеймс. Когда луч упал на него, окружавшие его танцоры отступили и умолкли.
Джеймс: Кто эта дама? Ей украшен тот,
Зрители обернулись посмотреть, на что он уставился. Там, бледная и неосязаемая, точно призрак, стояла Рен. Ее глаза обрамляла бело-голубая маска, но не узнать ее было невозможно. Мои пальцы вцепились в край балюстрады; я перевесился вперед, так далеко, как только мог, не рискуя упасть.
Джеймс:
Любило сердце прежде? Что за вздор!
Я красоты не видел до сих пор.
Снова зазвучала музыка. Рен и ее заемный партнер медленно закружились на месте и разыграли пантомиму прощания. Ноги Джеймса поднесли его ближе к Рен, он не сводил с нее глаз, точно боялся, что она просто исчезнет, если он потеряет ее из виду. Подойдя ближе, он взял ее за руку, и она обернулась посмотреть, кто к ней прикоснулся.
Джеймс:
Когда я осквернил рукою грубой
Алтарь святой, то мы его спасем:
Паломники краснеющие, губы
Загладят поцелуем нежным всё.
Он склонил голову и поцеловал ее ладонь. Когда Рен заговорила, его волосы затрепетали под ее дыханием.
Рен:
Паломник милый, руку, может статься,
Вините зря, и вера в ней тверда.
Есть руки у святых, чтоб их касаться,
С мольбой благочестиво припадать.
Посреди ее речи они вдвоем пришли в движение, стали медленно, рука об руку, поворачиваться. Помедлили, сменили руки, двинулись в обратном направлении.
Джеймс: Есть губы у святых и тех, кто молит?
