Бросив взгляд на Алексея, я увидел не царевича, а приговоренного к казни. Идти в поход в одной упряжке с Меншиковым? С человеком, которого он считает казнокрадом? Это химическая реакция двух несовместимых элементов, гарантирующая взрыв. Меншиков начнет воровать, Алексей станет его ловить, и они перегрызут друг другу глотки еще до переправы через Днепр. А туркам останется лишь добить выживших. Хотя, я может быть слишком сгущаю краски.

А Вена? Идея купить швейцарцев? Петр забыл главное правило наемника: он продается тому, кто ближе, и тому, кто платит сейчас. Идти в сердце Европы с армией, лояльность которой зависит от кошелька, — чистое безумие.

Передо мной лежала дорожная карта катастрофы.

Мы встретились взглядами с Алексеем. В его глазах читался тот же немой вопрос, что кричал в моей голове.

Петр, уперевшись кулаками в стол, тяжело дышал и ждал. Он жаждал восторга. Ожидал криков «Виват!». Надеялся, что мы падем ниц, пораженные масштабом его гения. Самое страшное — он искренне верил в то, что говорит. В своей голове он уже въезжал в Вену на белом коне. Он верил, что ресурс России безграничен, а его воля способна гнуть реальность.

— Ну⁈ — рыкнул он, не дождавшись оваций. — Чего притихли? Языки проглотили от радости? Как вам размах?

Он обвел нас горящим, требовательным взглядом, ища поддержки. Алексей и Меншиков еще до моего прихода пытались переубедить Петра, как я потом узнал. Все тщетно.

— Государь, — я вздохнул.

Петр сфокусировался на мне. В его расширенных зрачках мелькнуло наигранное удивление.

— Что? — усмехнулся он. — Хочешь проситься в авангард?

— Это невозможно, — отчеканил я.

Глава 5

— Да, невозможно, — повторил я, выдерживая взгляд Петра.

Лицо царя потемнело. Споры, сомнения, яростный торг — к этому он был готов. Прямой отказ в его расчёты не вписывался. Ноздри монарха хищно раздулись, втягивая воздух перед броском.

Алексей в попытке стать невидимкой буквально впечатался в обивку кресла. Меншиков, демонстративно изучающий ночной Петербург за окном, превратился в один сплошной слух, боясь пропустить хоть слово. Все они прекрасно знали этот взгляд — предвестник бури.

Пальцы гиганта сжимали столешницу до жалобного треска древесины. Передо мной сидел великий игрок, привыкший швырять на стол судьбу империи, словно последнюю монету.

Я прекрасно помнил из «той» истории: Прутский поход. Петр тогда полез в ловушку, доверившись молдавскому господарю, и оказался в капкане без провизии и воды. Спасение стоило унизительного подкупа визиря и сдачи Азова. Тот урок едва не стоил ему трона. Здесь, в этой реальности, благодаря моему вмешательству, позор удалось предотвратить.

Следом вспомнил Персидский поход — изнурительный марш, сожженная казна, подорванное здоровье.

Петр — гений, стихийное бедствие в человеческом обличье. Ждать он органически не способен. Позиционная война для него — пытка. Увидев шанс, он прыгает. И сейчас перед ним замаячила перспектива стать властелином мира: Вена, Лондон, Константинополь — всё у его ног. Для него это очередной уровень игры. Его мышление оперирует категориями вечности, игнорируя скучные столбцы интендантских ведомостей.

Спорить с его «хочу» — все равно что пытаться остановить ледоход веслом. Энергию нужно перенаправить в другое русло.

Сделав глубокий вдох, я переключил регистр голоса на спокойный, почти медицинский тон — так объясняют диагноз буйному пациенту.

— Государь, глухая оборона в нашем случае — изощренный капкан.

Петр фыркнул, однако перебивать не стал.

— Вспомни Крым, — я подошел к карте. — Бахчисарай. Сорок тысяч турок, настоящая армада. Наш гарнизон мог быть стерт в порошок за сутки. Тем не менее, они побежали. И причиной тому стал не разгром в поле, а нависшая над ними тень одной-единственной «Катрины». Врага обратил в бегство страх перед неизвестной технологией.

Палец жестко уперся в точку Крымского полуострова.

— Европа сама приползет к нам, дрожа от ужаса. Зачем растягивать полки на тысячи верст, терять людей в польских болотах и альпийских перевалах?

Мой взгляд переместился на царевича.

— «Бурлаки», Государь… Машины отличные. Однако их аппетит чудовищен. Один тягач сжигает воз дров ежедневно. Где мы возьмем столько топлива в голой степи? В Европе? Логистика сломается через неделю. Уникальные механизмы превратятся в груды бесполезного металлолома. Да чего мне рассказывать, сам ведь знаешь как в посольстве все обернулось. А там не десяток машин — сотни, почти тысяча будет.

Алексей кивнул, соглашаясь.

— Пусть враг идет к нам, — вновь обратился я к Петру. — Мы встретим их на подготовленной площадке. Там, где проложены рельсы. Где «Бурлаки» получат уголь и воду за час. Где стены крепостей, возведенные по новой фортификационной науке, сломают им зубы, а каждый куст станет огневой точкой.

Петр молчал, сверля взглядом карту. В его глазах азарт игрока боролся с расчетом полководца.

— Россию нужно превратить в крепость. В ежа, которого невозможно проглотить. Дождемся, пока они затупят свои мечи о нашу броню, истощат казну в бесплодных осадах, а их солдаты начнут умирать от голода и русских морозов. Вот тогда настанет время для одного короткого, смертельного контрудара.

Тишина вернулась.

Мои слова опирались на суровую инженерную правду. Война на чужой территории с растянутым плечом подвоза и сырой техникой гарантирует поражение. Оставалось лишь понять, что окажется сильнее: здравая логика или царская гордыня.

По лицу царя, сменяя друг друга, пробегали тени: сомнение, раздражение и, самое опасное, — скука. Оборона для Петра была синонимом пытки. Рытье канав, инвентаризация складов, бесконечная рутина — всё это вызывало у него зубовный скрежет. Ему требовался экшн, грохот рушащихся вражеских стен, а не вид сохнущего раствора на собственных бастионах.

— Оборона… — протянул он, пробуя слово на вкус, словно прокисшее вино. — Предлагаешь сидеть в норе и ждать, пока постучат? Это трусость, Петруха.

— Я бы назвал это по-другому, Государь, — парировал я. — Циничный расчет. Посуди сам: Европа выдохнула. Почему? Потому что для них я «мертв». В их картине мира «Витебский мясник» жарится в аду, русские обезглавлены, мы слабы и скорбим.

Я понизил голос до заговорщического шепота:

— Однако посол сбежал. Он доложил султану, тот — послам. Неделя, максимум две, и новость в Вене и Лондоне: «Смирнов жив!». И какова будет реакция? Давай будем честны: мы ждем как они отреагируют.

Алексей, до этого сидевший тише воды, поднял голову:

— Испугаются?

— Поначалу — безусловно. А затем сработает инстинкт самосохранения. Они соберут новый Крестовый поход. Логика проста: «Дьявол обманул смерть, надо добить его, пока он не спалил нас всех». Забудутся старые распри. Католики, протестанты, османы — все объединятся, давя на нас со всех сторон.

Поймав взгляд Петра, я продолжил давить:

— И если в этот критический момент мы растянем силы… Если гвардия завязнет в польской грязи, а флот пойдет ко дну в Ла-Манше — нас раздавят поодиночке. Враг войдет в пустую страну. Петербург превратится в факел, Москву возьмут штурмом. Никакой Империи не будет. Останется пепелище.

Кулак монарха с грохотом опустился на стол.

— Вот именно! — рявкнул он.

Я на секунду опешил:

— Что «именно»?

— Раз драка неизбежна, — глаза царя загорелись злым, хищным весельем, — бить надо первыми! Война на их земле лучше, чем на нашей. Пусть Вена полыхает, а не Москва! Пусть их бабы воют!

Вскочив, он начал мерить шагами кабинет, разгоняя воздух широкими полами кафтана.

— Говоришь, объединятся? Отлично! Пусть сбиваются в кучу — легче будет бить! Ударим в центр, рассечем, опрокинем!

Логика Петра была железной. Он упускал только одну деталь.