– Ту Розалину я любил не по-настоящему, это было всего лишь глупое юношеское увлечение. Настоящая любовь, моя Джульетта, на всю жизнь и бывает только одна.

Я одобрительно кивнула. Так‐то лучше.

Но папа, разумеется, на этом не остановился.

– Между прочим, Розалина девственной не осталась и, как мне кажется, довольно быстро утешилась.

Похоже, эта мысль задевала его за живое.

– Ну да, вышла замуж, когда ей стукнул уже двадцать один год. Совсем старая кляча…

– Ну да, в таком возрасте вполне могла бы уже и помереть, – подхватила я.

Что за бестактность! Через год с небольшим мне тоже стукнет двадцать один, а я все еще жива и здорова, слава богу.

Это мрачное замечание снова заставило родителей обратить внимание на меня. Вечный мой недостаток: не умею держать язык за зубами. Спохватившись, я попыталась увести разговор в сторону.

– И все‐таки, папа, почему ты назвал меня в честь своей первой избранницы?

Он сразу как‐то обмяк, в глазах сверкнули сентиментальные искорки.

– Знаешь, ты тогда была такая крошечная, такая нежненькая, от тебя почти всегда исходил такой приятный запах… ну, кроме особых случаев, конечно… уже тогда я не сомневался, что ты станешь такой же красавицей, как твоя матушка. Огромные карие глаза… а эти ресницы! И я, конечно, не мог не думать о мужчинах, которым захочется… – Он сжал кулаки. – Поэтому и подумал, что назвать тебя в честь святой непорочной Розалии было бы очень даже неплохо. Так мне тогда казалось… Дорогая моя Джульетта, ведь и ты со мной согласилась!

Мама посмотрела на него с укором.

– Я была настолько без ума от своего юного мужа, что согласилась бы на что угодно.

Глаза папы вспыхнули, а лицо просияло нежностью и любовью.

– Неужели ты по-прежнему от меня без ума? Мне тоже свет не мил, коль рядом нет Джульетты… – продекламировал он.

Ну вот, опять они за свое.

– Снова эти ваши стишки! – фыркнула я. – Как же они мне надоели! Ни мысли толковой, ни фабулы. Если уж говорить в рифму, так хоть по существу!

– Дочь, поэзия – это выраженная в словах душа самого мироздания! – с негодованием воскликнул отец.

– О, Ромео, Ромео! – ладонью мама накрыла его ладонь. – Ведь разговор сейчас не о нашей любви, а о долгожданном замужестве дорогой Розалины, которое мы будем праздновать с надеждой и верой в ее счастье.

– Розалина, вечно ты брякнешь что‐то несуразное, – продолжал бурчать папа. – Если б я не знал тебя, то подумал бы, что ты говоришь это нам назло.

– Боже мой, зачем? – пробормотала я. – Не вижу смысла лишний раз раздражать вас с мамой.

– Твои младшие сестры давно уже замужем, обе! – снова возвысил голос папа. – А ты? Представить такое невозможно!

Еще как возможно: когда родители находили мне женихов, я ухитрялась бросать своих младших романтичных и обеспеченных красавиц-сестер в объятия этих искателей моей руки, а сама оставалась на свободе. И, довольная тем, что обвела всех вокруг пальца, отплясывала на их свадьбах… а теперь вот на тебе!

Я метала на отца гневные взгляды, от обиды и злости в груди все кипело.

– Папа, скажи честно, сколько ты ему посулил, чтобы он женился на мне? – спросила я.

– Нисколько. Ты выйдешь за него вообще без приданого. Когда герцог предложил заключить брачный союз, я сказал, что у меня слишком много дочерей, чтобы давать большое приданое за дочерью-перестаркой, – папа усмехнулся и заговорщически мне подмигнул. – При таких‐то обстоятельствах имеет смысл плюнуть и особо не торговаться.

Как ни забавно это звучало, но я никак не могла понять, в чем тут все‐таки закавыка.

– Зачем же тогда я ему нужна?

Отец отвел глаза в сторону, и тут до меня дошло.

– Боже! Неужели герцог Стефано хочет меня? Он испытывает ко мне вожделение?

– Рози. Доченька моя, – с нежностью заглядывая мне в глаза, папа взял мое лицо в ладони. – Ты же знаешь, как я люблю тебя.

– Да, знаю.

Я не лукавила. Отец он был хороший и заботливый, желал мне только добра и счастья. Беда лишь в том, что… счастье, как его понимают все другие женщины, не являлось таковым для меня, а он этого постигнуть никак не мог.

Большим пальцем папа погладил мою щеку.

– Ты так прелестна! Кожа безукоризненная, без единого изъяна, нежные щечки, розовые губки… Смотрю на тебя и вижу перед собой твою мать, и мне кажется, в небе надо мной одновременно сияют и солнце, и луна, и звезды.

Отец считал меня красавицей потому, что я похожа на свою мать, и в этом крылась главная сложность моих отношений с родителями. Я всю жизнь пыталась внушить себе, что они – величайшие притворщики в истории любви, но, когда папа вдруг разражался любовным сонетом, в котором воспевал красоту своей Джульетты, а мама застенчиво, словно невинная девушка, слушала и улыбалась и между ними пробегали жаркие сполохи любовного пламени, я отчетливо ощущала, что они греют и мое сердечко.

Да, черт побери! Если бы они и вправду были притворщиками, то превратиться в угрюмую и злую старую деву мне было бы раз плюнуть. А так у меня в груди все же горела тайная надежда, что и я тоже… когда‐нибудь… Нет, наверное, мои родители – единственная в мире пара, которой Господь даровал безумную, крепкую, как гранит, и вечную любовь. Для всего остального человечества настоящая любовь – химера, несбыточная мечта.

– Видишь, Ромео, у нашей Рози твои брови, – заметила матушка, которую, похоже, этот факт забавлял. – Какое, должно быть, дьявольское искушение для мужчины любоваться ими.

Моей матери многие мужчины посвящали сонеты. Моего отца с жадностью пожирали глазами как невинные девушки, так и зрелые, искушенные в любовных утехах матроны. Что и говорить, мужчина он хоть куда, пальчики оближешь – и волосы, и лицо, и статная фигура, – есть от чего пустить слюнки. С его ослепительной красотой плохо сочетались только брови, которые я и унаследовала. Брови мои взлетали к вискам прямо, почти без изгиба, прочерченные до самой линии волос, и из всех детей в нашей семье такие достались только мне. Но что это могло значить, я до сих пор как‐то не задумывалась.

– Ах, дорогой мой Ромео, – продолжала между тем мама, – а ведь именно твои брови и пробудили в моей груди жаркое влечение. Меня с первого же взгляда пронзила мысль, что в греховных делах ты будешь весьма искусен.

Папа с довольным видом улыбнулся.

– Надеюсь, я исполнил все твои тайные фантазии?

– Чуть позже тебе придется еще разок это подтвердить.

Эти мамины слова всегда действовали на него, как флейта заклинателя на кобру.

– Может, хватит, наконец, разыгрывать спектакль? – раздраженно вспыхнула я, безуспешно пытаясь говорить сдержанно. – И не стыдно? Да еще передо мной, вашей собственной дочерью!

Папины руки уже тянулись к любимой Джульетте, но, услышав мой выговор, он сразу их опустил.

– Герцог Стефано – человек очень могущественный, – отец послушно вернулся к теме нашего разговора.

Он не смотрел мне в глаза, а в его голосе послышалась боль, что я наконец поняла, в чем дело.

– Могущественный и бесчестный! Так вот о чем идет речь! Значит, его боятся не только жены – даже ты не посмел ему отказать!

– Да…

– И мне придется готовиться не только к балу по случаю помолвки, но и к собственным похоронам? – с горечью проговорила я.

– Ну что ты, какие похороны! Ни в коем случае нельзя падать духом, – тихо проговорила мама.

Однако подбородок ее задрожал.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

Я еще злилась, хотя, если честно, мне хотелось уже махнуть на все рукой.

– Доченька, не строй из себя дурочку, шила в мешке не утаишь. Мы прекрасно знаем, что ты у нас девушка умная, – последнее слово папа проговорил с болью в голосе.

Я посмотрела на мать.

– Да-да, ты ведь даже в математике разбираешься, – печально кивнула она мне.

– Прости меня, мама, – в этом пункте у нас с ней были серьезные разногласия. – Но как вести хозяйство, не зная математики?