– Тогда почему мы тратим время на разговоры?

Безусловно, разумный аргумент. Кроме того, я намеревалась использовать все возможные средства, чтобы не дать Эмерсону вернуться в гробницу нынешней ночью. И средства эти оказались достаточно эффективными, полностью оправдав мои надежды.

Однако нам не пришлось насладиться спокойным ночным сном. Было уже два часа ночи, когда меня разбудили уже знакомые звуки ожесточённой борьбы. Долгие годы практики приучили меня к бдительности и молниеносной реакции. Я схватила ночную рубашку и скользнула в неё, не успел Эмерсон проснуться. Я позволила себе напомнить: «Не забудь брюки, милый», схватила зонтик и рванулась к двери^[135].

Сначала я немного растерялась, потому что, конечно, инстинктивно бросилась в комнату Рамзеса, находившуюся через коридор от нашей. Его дверь была приоткрытой, как и другая – дверь комнаты Нефрет. Сквозь дверную щель второй каюты проникал свет и доносились продолжавшиеся звуки побоища.

С зонтиком наготове я ворвалась в комнату – и застыла. В схватке сцепились двое. Как я и ожидала. Но даже не предполагала, что ими окажутся Нефрет и мисс Мармадьюк.

Шагнув вперёд, я приказала им немедленно прекратить. Они отпустили друг друга, задыхаясь и дрожа. Растрёпанные волосы Гертруды свисали на лицо, её ночная рубашка потеряла несколько пуговиц, но Нефрет пришлось гораздо хуже. Её рубашка распахнулась до пояса и слетела с одного плеча. Поймав мой взгляд, она поспешно поправила одежду и выпалила:

– Она ударила его, тётя Амелия! Она пыталась...

– О, небеса! – Гертруда осела на колени и тяжело прислонилась к стене. – Я не знала! Я думала… Господи Всеблагий! Он вернулся! Не позволяйте ему приближаться к ней!

«Он» оказался Давидом в сопровождении Ахмеда, который караулил за окном Рамзеса. Нефрет опустилась на колени у подножия кровати. Мне показалось, что сейчас не самый подходящий момент для молитвы, но, прежде чем я успела это прокомментировать, Нефрет повернулась ко мне с умоляющим жестом, и я с ужасом увидела, что её поднятая рука окрашена в малиновый цвет.

– Помоги мне, тётя Амелия. И не позволяй этой женщине...

– Разумеется, нет, – бросил Эмерсон из дверного проёма. – Амелия, тебе лучше сделать, как она просит. Никому не двигаться.

Я знала, что увижу. Не было видно только одного – того, кто обычно появлялся самым первым.

Рамзес свернулся калачиком на полу, полуприкрытый постельным бельём и самой кроватью. Нефрет пыталась тащить его за окровавленные руки, плотно прижатые к боку. Глаза Рамзеса были открыты.

Увидев меня, он сказал:

– Добрый вечер, мама. Это был не Давид.

– В самом деле? – Я оттолкнула Нефрет, пожалуй, сильнее, чем это было необходимо, и опустилась на колени перед Рамзесом. Он позволил мне поднять ему руки, заметив:

– Полагаю, было бы целесообразно остановить кровотечение. Я начинаю чувствовать лёгкое головокружение, но хочу кое-что сказать до того…

– Охотно верю, Рамзес.

Он держал кусок простыни прижатым к ране на боку. Я сложила другой кусок в плотный тампон и сильно прижала его.

– Ой, – сказал Рамзес. – Мама…

– Потише. Эмерсон, принеси мне аптечку. Нефрет, разорви эту простыню на полосы.

Эмерсон вернулся почти сразу.

– Как он?

– Счастливее, чем следовало ожидать. Лёгкое не проколото, вероятно, потому что нож скользнул по ребру. Рамзес, хватит корчиться. Я знаю, как болезненны примочки со спиртом, но должна продезинфицировать рану, прежде чем перевязать её.

– Я не корчусь, – возразил Рамзес слабо, но с негодованием. – Это был непроизвольный физический рефлекс. И позволь мне сказать, мама, что я возражаю против определения «счастливее». Наблюдая за вспышкой света, отразившейся от лезвия ножа, я смог…

– Помолчи, Рамзес.

– Во всяком случае, он может говорить, – издал Эмерсон глубокий вздох облегчения. – Что, чёрт возьми, здесь произошло?

– Мальчишка прокрался и попытался напасть на неё! – закричала Гертруда. – Я услышала её крик и сразу же побежала, но он, должно быть, вылез из окна раньше, чем я успела…

– Ложь, – перебила Нефрет. – Это был не Давид.

– Было темно! – Голос Гертруды поднялся чуть ли не до истерического визга. – Как ты могла видеть, кто это был? А я видела его силуэт у окна.

– Вы видели Рамзеса, – ответила Нефрет. – Он был первым, кто откликнулся на мой призыв о помощи. Человек, который... Человек отпустил меня и побежал к окну. Рамзес бросился за ним. – Её руки продолжали механически двигаться, отрывая полоски от простыни, но сама она не уступала бледностью своей ночной рубашке, а голос предательски прерывался.

– Так всё и было, милая, – кивнула я. – Эмерсон…

Он заключил её в отеческие объятия.

– Мы разберёмся с этим завтра, – прошептал он, неуклюже поглаживая светлую головку, упавшую ему на грудь. Руки Эмерсона, как я помнила, никогда не были неуклюжими. Их заставил дрожать гнев.

Ледяным тоном он продолжил:

– Мисс Мармадьюк, возвращайтесь к себе комнату. Я поговорю с вами позже. Нефрет, тётя Амелия отведёт тебя в нашу комнату, как только закончит с Рамзесом. Ему лучше остаться здесь. Я останусь с ним. Давид...

– Это был не Давид. – Глаза Рамзеса были полузакрыты, но он оставался в достаточном сознании, чтобы услышать, как ожесточился голос отца, когда произнёс имя мальчика. – Он просто последовал за мной, когда я выбегал из нашей комнаты. Человек был крупнее и сильнее Давида, хотя оделся так же. Кто-то пытается...

– Ты высказал своё мнение, Рамзес, – перебил Эмерсон. По-прежнему обнимая Нефрет, он подвёл её к подножию кровати и встал, глядя на сына. – Ну, Пибоди?

– Теперь можешь положить его на кровать, – сказала я, завязывая аккуратный узел. – Осторожно.

Завершив операцию, я накрыла Рамзеса и вытерла пот с его лица. Я считала, что он спит или лежит без сознания, но следовало помнить, что Рамзес вечно будет настаивать на том, чтобы оставить последнее слово за собой. Его губы приоткрылись.

– Теперь ты сможешь сохранить свою незапятнанную репутацию перед тётей Эвелиной. Когда она приедет, ты покажешь ей... настоящую...

Он бы и дальше продолжал, если бы не потерял сознание. Оставив Эмерсона застывшим в молчании у постели и заметив, что Давид обосновался в углу с выражением, говорящим мне, что выставить его отсюда удастся только силком, я обняла Нефрет и повела её в нашу комнату.

Не оставалось никаких сомнений: у Рамзеса появлялось чувство юмора. По моему мнению – чертовски странное чувство юмора.

7.

МЯГКИЙ ГОЛОС ОТЦА ПРОКЛЯТИЙ

ПОДОБЕН РЫЧАНИЮ РАЗЪЯРЁННОГО ЛЬВА

Наутро Эмерсон проснулся раньше меня. Он пытался двигаться тихо, но это ему не удаётся; меня разбудило приглушённое ругательство, и, открыв глаза, я увидела Эмерсона, стоявшего на одной ноге, как аист, и державшего чулок в руках. Я решила, что он ударился ногой о каркас кровати, так как невнятные слова были адресованы именно этому предмету мебели.

Мне хватило света, чтобы увидеть знакомые черты.

– И куда ты собрался отправляться в такую рань? – спросила я, хотя и без того знала ответ.

– Тысяча чертей, – прошипел Эмерсон тем тоном, который он наивно считает шёпотом. – Я не хотел тебя будить, Пибоди.

– Тогда нечего спотыкаться в тёмной комнате, разыскивая чулки. – Он не ответил на мой вопрос, поэтому я спросила снова: – Куда ты собираешься?

– На укрепляющую утреннюю прогулку. – Эмерсон сел и стал натягивать ботинки.

– Отличная мысль. Я присоединяюсь к тебе.

Нефрет ещё спала, положив руку под щёку. Я соскользнула с кровати и пошла за ширму одеваться. Гораздо быстрее, чем обычно, потому что боялась, что муж попытается уйти без меня, но когда я вышла, то увидела, что он стоит у кровати.