УДК 821.161.11

ББК 84(2Рос=411.2)6

Б24

Редактор серии – Д. Ларионов

Предисловие О. Балла

Михаил Бару

Слова в песне сверчков / Михаил Бару. – М.: Новое литературное обозрение, 2025.

«Только напишешь „бабье лето“, а оно уже и кончается, а ты еще и ни слова не написал о нем из того, что раньше не было бы написано другими или даже тобой самим». Новая книга М. Бару резко отличается от предыдущих, в которых были собраны очерки о провинциальных городах. На этот раз писатель предпринимает иное путешествие – вглубь самого себя. Поэтичные, фрагментарные и тонкие эссе, составившие книгу, рисуют калейдоскопический мир автора, где находится место самым разным вещам и голосам. От деревенской жизни и внимательного наблюдения за природой до рефлексии литературного труда и парадоксов российской истории – Бару остается таким же внимательным очеркистом и хроникером, только теперь обращает свой взгляд на окружающую его реальность и собственную внутреннюю жизнь. Михаил Бару – поэт, прозаик, переводчик, инженер-химик, автор книг «Непечатные пряники», «Скатерть английской королевы», «Челобитные Овдокима Бурунова» и «Не имеющий известности», вышедших в издательстве «НЛО».

В оформлении обложки использовано фото автора.

ISBN 978-5-4448-2909-7

© М. Бару, 2025

© О. Балла, предисловие, 2025

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2025

© ООО «Новое литературное обозрение», 2025

В отличие от уже известных читателю книг Михаила Бару, посвященных путешествиям вдаль и вширь, – эта – о путешествии вглубь (времени, пространства, неосуществившихся возможностей, самого себя). Она переполнена движением нисколько не менее предыдущих – только это другое движение. В значительной части этого текста повествователь физически почти никуда не перемещается – разве что по окрестностям своего деревенского дома (который и сам по себе – точка насыщенного движения). Тем не менее динамика – особенно в пределах кажущейся статики – здесь весьма интенсивная.

Чем дальше, тем больше эта книга – не то что парадоксальна, она и с самого начала такова, – но раскрывается, усиливается в своей парадоксальности, чуть ли даже не неистовствует в ней (о, главы пятая, шестая… а начинается это уже в третьей главе, да и в первой кое-что намечено… но не будем торопиться и раскрывать карты!).

На самом деле, одной этой книги хватило бы на несколько – очень разных (примерно десять, по количеству ее частей, – их хочется называть главами; так и сделаем). В том, что все эти возможные книги спрессованы в одну, есть своя логика: при всех их тематических различиях у них есть структурное родство – они устроены одинаково. Почти все главы собраны из самодостаточных фрагментов-эссе – кроме седьмой, «Отряда космонавтов», состоящей из полноразмерных рассказов.

Кроме того, есть несомненная логика в их последовательности.

Начавшись как смиренный нонфикшн, как поденные записи о деревенской жизни (глава первая – «Слова в песне сверчков»), в главах более поздних книга – не теряя нонфикшн-компоненты – становится собранием замыслов и вымыслов, запасом сюжетов для текстов любых мыслимых жанров – в модусе сначала альтернативной автобиографии (такие фрагменты есть уже и в «деревенской» главе – там, где говорится, например, о том, что было бы с повествователем, родись он не самим собой, а помещиком на двести лет раньше), а дальше уж и самой альтернативной истории – представленной в альтернативных биографиях разных жизнеопределяющих людей, прежде всего Петра Великого. Что, например, было бы, победи в противостоянии Петра с сестрицей Софьей Алексеевной не он, а Софья с Голицыным? – понятно, что вся история пошла бы совсем в другое русло…

«…и не Голицын, а Петр поехал бы в Пинегу. И бород никто никому не брил бы и в кургузом голландском платье не принуждали бы ходить, а наоборот Боярская Дума специальным указом запретила бы его. Тогда бы стиляги у нас появились ровно на четверть тысячелетия раньше. Днем богатые ходили бы в кафтанах, ферязях и фелонях, а бедные в шелупонях. Те, которые служили бы на государственной службе, в Приказах, даже накладные бороды носили бы, чтобы избежать денежных штрафов за отсутствие бород. И пахли бы только луком, чесноком и конским потом. И пили бы только квас и сыченый мед, а вечером, а ночью… ассамблеи, декольте молочной спелости, парики, шелковые чулки, запрещенные менуэты, гавоты, все в табачном дыму, в брызгах мальвазии, и ни одного слова по-русски. Письма и любовные цидулки только по-голландски или аглицки. И вся фронда собиралась бы в Архангельске и Пинеге».

Кстати, жизнь Петра, а с тем и судьба наша, в книге вообще изобилует альтернативами. Эта – не единственная.

Другие жизни предложены тут и Пушкину, Чехову, Гоголю (у него инобиографий тоже несколько), Толстому, Горькому, Суслову, Авдотье Истоминой, сыну Ленина и Инессы Арманд (в одном из ответвлений истории все-таки умудрившемуся родиться), самому Ленину, некоторым литературным персонажам: Анне Карениной, Хлестакову. Что и того редкостнее – нащупаны варианты альтернативной культуры (в которой возможно, например, религиозное в буквальном смысле поклонение литературе, сверчки-музыканты, игравшие на скрипочках Гайдна, Моцарта и Генделя (целая культура сверчковой музыки!), а также детская «стена плача» в одном из русских городов, в которую дети вкладывают записки с просьбами об исполнении желаний… и даже альтернативной биологии, что ли (изготовление чиновников из бревен). Все это – в свернутом виде, скорее как формулировки замыслов, заготовки для предстоящего развития, концентрат для возможного разбавления… Книга набита сюжетами, как семенами – бери да выращивай (и да, каждого сюжета хватило бы на отдельный роман). Впрочем, читаются они и так, а пожалуй, в таком виде даже сильнее действуют: читатель получает все возможности развернуть все это, туго свернутое, в собственной голове.

(Но это – те самые пятая («Скелет недоразвитого поросенка», о музеях – воображаемых, возможных и, особенно, – о невозможных) и шестая («Послание к уклонистам», где о всякого рода альтернативах вообще) главы, в которых фантастичность, как мы заметили, именно что неистовствует. А есть еще глава четвертая, кулинарная, «Литровая бутыль с широким горлом», – совсем заземленная: чистое торжество чувственности, возможностей осуществимых и осязаемых. Впрочем, воображаемых тоже.)

Кстати, можно заметить: в тех же самых главах, что полны разного рода альтернативами, резко нарастает присутствие истории, остающейся в первой, «деревенской» главе на дальней периферии внимания.

Достигнув пика фантастичности, книга вдруг делает еще один резкий разворот. Она возвращается – на новом уровне – к невымышленному (в седьмой главе, там, где большие развернувшиеся рассказы, только три неавтобиографических; кстати, в одном из них все-таки есть альтернативная история – о чем не очень внимательный читатель догадается, пожалуй, не сразу), остальное – чисто автобиографические сюжеты, не скованные хронологической последовательностью и связанные, скорее, последовательностью ассоциативной. А далее, в главах восьмой («Облака и птицы»), девятой («Фотография с пиццей внутри») и самой маленькой десятой («Множество мелких карманчиков» – разнообразие межчеловеческих ситуаций в диалогах) еще одно возвращение – к фрагментарности, дающей наибольшую свободу. Возможности свободы, даруемые нам и фрагментом, и эссеистикой вообще, Бару использует вовсю, непредсказуемо переходя от одной темы к другой: от укропа к детству, от детства к микроскопу, от микроскопа – к чтению… Свобода – одна из ведущих характеристик этой книги, определяющая многие остальные.