Татьяна улыбнулась. Похоже, её гостья не знает, что Игорь Оленев и архиепископ Венедикт Кашинский одно и то же лицо. Не мог же он и вправду приезжать к ней домой «три-четыре раза»? Или мог?

– Ничего плохого я не думаю. Сейчас пообедаем и поедешь. Грибы не забудь, я их в подпол поставила, и корзинку, и рюкзак.

◊ ◊ ◊

С утра Вера снова звонила в лесничество (номер остался в телефоне). Услышав, что «девочка спит, проснётся, поест, в посёлок отвезём и в автобус посадим», успокоилась. Белобородова накормила беляшами, извинилась за «истерику по телефону» и выпроводила:

– Что ты прибежал чуть свет? Я ж тебе сказала, что ничего с ней не случилось, всё в порядке, вечером домой приедет. Дим, ты вечером приходи, и Машу с собой возьми.

– Погоди, Вера. То звонишь, то гонишь… Какой была, такой и осталась. Разговор у меня к тебе, без свидетелей. Пошли, что ли, во двор…

К неудовольствию Михалны, отец Дмитрий долго шептался о чём-то с Верой, сидя на дальней от окон скамейке. Вера сначала махала на него руками и возражала, потом перестала махать, потом обняла за шею, и так они сидели в обнимку, пока не пришёл Колька и не брякнулся рядом, на скамейку. Вот же чёрт длинный, людям поговорить не даст, подумала Михална, забыв, что сама собиралась подслушать разговор и вознегодовала, когда отец Дмитрий, игнорируя стоящую у подъезда удобную лавочку, повёл Веру в глубину двора.

Кольку эти двое не прогнали, разговор продолжили втроём. Михална разобиделась окончательно, но тут вернулась чем-то очень довольная Вера и пришлось помогать ей на кухне с готовкой. Ужин готовили в четыре руки, по мнению Михалны, на целый полк, по мнению Веры, нормально. Вера рассказывала, как умер её Иван, как Арина порезала ножницами дарственную на дом и теперь не хочет с ней разговаривать, вот же лихоманка болотная, а мне теперь плакать из-за неё!

Алла горько усмехнулась:

– Нашла из-за чего плакать. Как поссорились, так и помиритесь. Девка у тебя золотая, и сердцем добрая, уж поверь мне на слово. И муж золотой был, земля ему пухом и царствие небесное. Ты, Вера, за мужниной спиной жизнь прожила, в сыре-масле каталась, а мне мой Марек жизнь с семнадцати лет загубил, и Матильда его подколодная, а Колька жалеет её, в Польшу к ней настропалился… Кто ж ему визу шенгенскую даст, он сидел два раза…

– Если за серьёзное сидел, шенген не дадут.

– Да какое серьёзное! Магазин они ограбили, унести не успели даже, возвернули всё.

– А второй раз за что?

– За магазин. За тот же за самый. Колька мой справедливость любит, уж если за что возьмётся, до конца доведёт.

– И довёл?

– Довёл. Сгорел магазин-то, жаль, хозяин с ним вместе не сгорел… – причитала Михална. – Ты про Аринку-то не досказала. Родители-то её где? Совсем про дочку забыли?

Аринина судьба тронула Михалну до слёз.

– Хорошая она у тебя, с нашенскими-то девками не сравнить: пиво пьют, сквернословят, с парнями под окнами милуются, ты им слово, они в ответ двадцать. А твоя-то чистое золото, молчит да улыбается, и в доме чистота, – умилилась Михална. – Так, говоришь, дадут Кольке визу-то? Матильда, гадюка, гостевое приглашение прислала…

Глава 37. Гости

Дверь оказалась незапертой. Из недр квартиры раздавались голоса, в коридоре пахло свежесваренной картошкой. Интересно, она сама оставила дверь незапертой, или кто-то её открыл? Интересно, кто у неё в гостях? Воры не стали бы варить картошку, а ключи от квартиры только у неё и у бабы Веры. Веры Илларионовны.

Арина поставила на пол корзину, сняла рюкзак. Белый сунулся под ноги, она подхватила его на руки, поцеловала в тёплую морду, вылезла из сапог и прошла в гостиную. За накрытым столом сидели Михална с Колькой, бабушка с отцом Дмитрием, его жена Мария Егоровна и начальник полиции Семён Михайлович Мигун, которого Колька пригласил «на обручение с невестой».

Арина изумлённо на них уставилась.

– Есть будешь? – буднично спросила бабушка.

– Ага.

– Тогда иди мой руки. И куртку сними. И обормота своего не тискай, он полбанки сметаны сожрал, обратно полезет.

– Не полезет, – пообещала Арина, прижимая к себе кота.

Белый вцепился когтями в её ветровку, прижался всем телом, уткнулся в шею лобастой башкой. Она стояла посреди комнаты с котом на руках, перебирала пальцами длинную шелковистую шерсть и чувствовала, как под тёплой шкуркой бьётся его сердце. Бабушка смотрела строго, Мария Егоровна смотрела с любопытством, начальник полиции смотрел начальственно, Михална смотрела в свою тарелку, отец Дмитрий улыбался, Колька энергично жевал.

– Ну давай, – подтолкнул Мигун Кольку. Тот прожевал наконец котлету, вытер губы и неловко поднялся из-за стола.

– Арина. Ну, в общем, люблю я тебя. Давно. Как ты в наш дом переехала, с тех самых пор и люблю. А ты меня любишь хоть немножко? Только не ври. За дачу ложных показаний Семён Михалыч тебя… Короче, да или нет?

– Долдон! – не выдержала Колькина мать. – Кто ж так предложение делает?

Арина хотела ответить, но Колька не дал, сграбастал в объятия вместе с висящим на Арине котом, закрыл ей рот поцелуем. От Кольки пахло бабушкиными котлетами. Арина обняла его за шею и почесала за ухом, как Белого. Колька дёрнулся, брыкнул ногой, прошипел в Аринино ухо: «Что ты меня как кота… Щекотно же! Хоть перед гостями не позорь». – «Аккуратнее! Белого не дави, сметана обратно полезет» – прошипела в ответ невеста.

Тут все загомонили и принялись их поздравлять. Отец Дмитрий откупорил шампанское, пробка выстрелила в потолок, Вера с Марией дружно завизжали, а Алла Михайловна заранее заткнула уши и потому не присоединилась.

◊ ◊ ◊

Арина вытерпела поцелуй (Колька думал, что ей нравится, Белый думал, что он же не подушка и не надо так давить), взяла Кольку за руку и увела на кухню.

Усадила на табуретку, села напротив и рассказала о школе, где её самоуважение шесть лет забивали, как забивают гвоздь в столешницу, по самую шляпку, а она ничего не могла сделать. Смирилась.

О ветеринарной клинике, из которой она уволилась, потому что любила животных. Другие их тоже любили, и каждый день зашивали раны, вправляли вывихи, накладывали гипс на сломанные лапы и хвосты, вытаскивали занозы, промывали гноящиеся глаза, усыпляли, избавляя от мучений, отпаивали хозяев валериановой настойкой и приводили в чувство нашатырём. Работали. А Арина работать не смогла.

О Никите Будасове, которого она, наверное, любила. А он сказал по телефону своей девушке, что она, Арина, доверчивая дура, что он дрессирует её как обезьянку, а дружит потому, что их дачи рядом, и потому, что больше не с кем.

О Серёже Лемехове, который ухаживал за ней на глазах у всего курса, а потом оказалось, что Ирочка Климова ждёт от него ребёнка.

О том, как во время учебной практики в мединституте она падала в обмороки, о которых не рассказывала дома: не хотела, чтобы её жалели.

– Видишь, какая я? Не могу справиться с жизнью. Так и останусь на обочине. Зачем я тебе, Коля? О моей болезни ты уже знаешь, она навсегда. Я опекунам жизнь испортила и тебе испорчу. И детей у меня не будет.

Колька счёл три первых аргумента несущественными (с жизнью Арина справляется, дай бог каждому так справляться; про биполярку он читал, она не является шизофренией, так как отсутствуют личностные изменения и нет особенных отклонений в поведенческих нормах; а с опекунами – ещё разобраться надо, кто кому жизнь испортил) и перешёл сразу к четвёртому:

– Почему детей не будет? Кто тебе сказал? Врач?

– Никакой не врач. Я сама не хочу. Они будут такими, как я.

– Они не будут… такими, – с усилием выговорил Колька. – Биполярка передаётся с отцовскими генами. Ты помнишь своего отца?

– Смутно. Я маленькая была. Помню, как он на меня кричал. Как с мамой дрался, а я под кроватью пряталась. Он был то злой, то добрый. А Жорик, второй мамин муж, никогда не кричал и никогда меня не наказывал, даже когда было за что. И маму очень любил. И она его любила.