Последние слова заставили проглотить горький комочек обиды. Арина кормила себя сама, платила хозяйке за жильё и за стол, и в комнатах прибиралась, и полы отмывала до блеска, а Нина Степановна валялась на диване с книжкой или смотрела телевизор. Или уходила поболтать к соседке – чтобы не мешать Арине наводить чистоту.
Нина Степановна приткнулась на стул, смотрела, как Арина укладывает сумку, и молчала. Хорошо, что сейчас зима, всё тёплое она наденет на себя, летние вещи уместились в сумке, вместе с завёрнутыми в газету кроссовками и парой туфель, а вышивальные принадлежности и Святой Пантелеймон поедут домой в рюкзаке.
– Ойка моя от мужа ушла, говорит, насовсем приехала. Хочу, говорит, в своей комнатке жить, а чужих чтобы в доме не было… Условие поставила.
(А говорила, что Арина ей как дочь. И деньги взяла вперёд, за полный месяц).
Нина Степановна положила на стол конверт:
– Это за половину декабря. Здесь не все, ты уж прости, потратила я. Отдавать нечем…
(Нечем отдавать? Дочь привезла ей деньги, Арина сама слышала).
– Тёть Нин, я всё понимаю. Вы не волнуйтесь, я уеду.
Вот она, христова любовь к ближнему. В теологии одна, в жизни совсем другая. Хотя – что она такое говорит?! У неё есть свой дом, есть бабушка с дедушкой. Они её любят не как «ближнего своего», а как родную внучку. А другой любви ей не надо.
◊ ◊ ◊
В Осташкове её не ждали. От Арины не укрылась тревога, промелькнувшая в бабушкиных глазах, и взгляд, которым они обменялись с дедушкой.
– Господи… Аринка… Как снег на голову! А говорила, не приедешь, не отпустят тебя. Отпустили, значит? Ты надолго к нам?
Как снег на голову…
– Что ты молчишь? На себя не похожа, и под глазами круги.
– Со мной всё нормально. А круги потому что не выспалась. Билет только на четверг удалось купить, в общем вагоне, там не особо поспишь. А до поезда две ночи на вокзале ночевала, в зале ожидания для транзитных пассажиров. Если билет есть, то разрешают. А днём гуляла, всю Москву объездила и на экскурсии в автобусе заснула… Ба, я есть не буду, не хочу. Можно, я посплю немножко?
Комната непоправимо изменилась. Исчезли расшитые золотыми лентами шторы, вместо них висели другие, на которые Матрона Московская взирала с немым осуждением. Ещё исчезла подаренная Вечесловыми кукла с закрывающимися глазами, плюшевый медведь, настенные часы в виде улыбающегося солнышка, подушечка для иголок и плетёная корзинка для вышивальных принадлежностей. Больше всего Арине было жаль фарфоровых балеринок, она собирала из них коллекцию, а теперь коллекция исчезла. Коврика над диваном тоже больше не было. И дивана не было! Его место заняла кушетка с двумя креслами. Кресла были новыми. Деньги она отдаст, подумала Арина, а об остальном подумать не успела, провалилась в сон.
Она проспала до вечера (и спала бы дольше, но у Веры Илларионовны иссякло терпение). И теперь рассказывала – о преподавателе анатомии, который не позволил ей пересдать зачёт, не допустил к экзамену на втором курсе и сказал открытым текстом, что лечфак не для неё. («С твоими обмороками и зелёными щеками тебе бы окончить фармфак и работать в аптеке. Туда покойники не ходят» – сказал преподаватель, глядя Арине в лицо. – Зачёт ты у меня не сдашь, даже не пытайся. И учиться не будешь. Это я тебе обещаю»).
– А может, ну её, медицину эту? Может, другую специальность выберешь? – сказал Иван Антонович.
Арина помотала головой.
– Ваня, не трожь ты её! Ей ведь плакать хочется…
– Подожди, Вера. Не лезь. Ты же говорила, в колледж поступишь, на кондитера учиться, с отрывом от производства. – Иван Антонович пытливо смотрел в глаза, и под этим его взглядом Арина не могла лгать.
Как не могла рассказать про частушку о патологоанатоме, которую Арина сочинила на скорую руку. Частушку распевал весь факультет, а расплатилась за неё одна Арина.
Про Серёжу Лемехова, который её любил, а женился на Ирочке Климовой. Или – не любил?
Про Игоря Ледовского, который её незаслуженно оскорбил, и после не давал прохода. Подкараулив в коридоре, шептал на ухо гадости, лез руками ей под халат, а она не могла ничего сделать, поскольку несла ведро с сиропом. Звать на помощь было стыдно, Айки разнесут «новость» по всем цехам…
Про Ирину Александровну, которая обещала ей целевое направление в Колледж сферы услуг №32 по специальности «Поварское и кондитерское дело», на бюджетную форму обучения и безмерно удивилась, когда Арина пришла к ней с заявлением об увольнении.
Про Нину Степановну, которая звала её дочкой – и не заступилась, не возразила, когда Ольга назвала её алкоголичкой. Не оставила ночевать, хотя знала, что поезда в Осташков ходят нечасто, и билет на сегодня Арине не продадут.
– В техникуме год не доучилась и бросила. Из ветклиники никто тебя не гнал, сама ушла. В институте учиться не смогла, бросила, а ведь как радовалась… Кондитером хотела стать, говорила, от комбината направление дадут, будешь целевой студенткой, – загибал пальцы Вечеслов.
Арина утвердительно кивнула и опустила голову.
– И с комбината уволилась, и там тебе не хорошо. Учиться не можешь, работать не хочешь, лечиться тоже не хочешь, на учёт не становишься…
– Я встала на учёт в ПНД. Можете туда позвонить, врач Ранцева Екатерина Михайловна. Я не сумасшедшая, мне врач объяснила.
– Да кто ж тебе сказал, что ты сумасшедшая?..
– Вера. Подожди. Не встревай. Арина, я что сказать хочу… Мы с Верой не вечные, надолго нас не хватит. Тебе надо привыкать жить одной, – сказал полковник, и Арина его не поняла.
Она жила одна уже три года – сначала в университетском общежитии, потом в Кратово, у Нины Степановны. И когда приезжала домой, рассказывала только о хорошем. Щадила Вечесловых. А они её не пощадили. Зря она к ним приехала…
– Почему меня все не любят? Препод за то, что в обмороки в анатомичке падала, девчонки за то, что таблетки им не давала, Нины Степановны дочка алкоголичкой меня назвала. А я спиртное в рот не беру, я ж на таблетках. Вы вот тоже притворяетесь, что рады, а сами хотите, чтобы я от вас поскорее уехала, всё равно куда. Я на Сахалин уеду. Там рабочие требуются, многих специальностей, я уеду и научусь… жить одна.
– Тебе рассказать, какая специальность там тебя ждёт? Рассказать, что там с молодыми девчонками делают, за которых заступиться некому? Или сама догадаешься? Говоришь, не сумасшедшая… Была б нормальная, тебе бы такая идея в голову не пришла! Я тебе покажу Сахалин! Я тебе…
– А куда мне ехать?! Дед, скажи. Куда?
– Тут вишь какое дело… Ты на нас с Верусей не обижайся. Мы старенькие уже, нам покоя хочется. А ты взрослая, у тебя своя жизнь. Пенсия на тебя шла, за утрату, значит, кормильца. Сейчас ты сама получаешь, а до восемнадцати лет мы её с книжки не снимали. И опекунские, что за тебя платили, на книжку шли. Ну и мы добавили, из наших, значит, сбережений…
Дед говорил с несвойственными ему паузами в середине фраз, добавлял после каждого слова «значит», натужно кряхтел, будто ему трудно было говорить.
Будто он не хотел говорить и делал это через силу.
Арина хотела сказать, что пенсию ей больше не платят, она ведь не учится. Но не сказала. Ещё подумают, что она деньги клянчит…
– …Добавили, значит, сколько смогли. На московскую-то квартиру никаких денег не хватит, да и в Осташкове ничего приличного на них не купишь. А в Гринино дом кирпичный, и квартирка уютная, две комнаты и садик под окошком. Посёлок большой, обустроенный, места красивые, воздух замечательный, лес, вода, всё рядом. И от нас недалеко.
Полковник не рассказал о том, как Вера снова ездила в Гринино, и отец Дмитрий помог найти недорогую приличную квартиру. И документы оформить помог, одна Вера не справилась бы. «На первом этаже, под окном палисад, на окнах решётки фигурные – и красиво, и жить спокойно будет девочке». Отец Дмитрий так и сказал – девочке.
Вера расчувствовалась, на глаза навернулись слёзы, в груди кольнуло – уже привычно за последние два года. Она торопливо достала из сумки баллончик «изокета», с которым теперь не расставалась, брызнула под язык, переждала жгучую горечь.
