– Англерами.

– С англерами твоими. Сама ж говорила, неописуха. Горе ты моё…

Оттого, что бабушка запомнила «неописуемое» слово и употребила его в правильном контексте, Арина залилась звонким смехом. Бабушка вторила ей, вытирая фартуком слёзы.

– Что тут у вас? Я тоже посмеяться хочу, – заглянул на кухню Вечеслов.

– А вот как придёт с фингалом, телок копытом в глаз засветит, так и посмеёмся.

Мир был восстановлен. Арина не ездила больше на Кличен и не бродила одна по аллеям. Работу на ферме она отстояла. А в мае отправилась в свою бывшую школу. Пересдала ЕГЭ и уехала в Москву, поступать в медицинский университет.

Она улыбнулась, вспомнив, как плакала бабушка, а дед пытался её утешить – своим излюбленным методом, когда не поймёшь, серьёзно он говорит или шутит:

Да не поступит она, куда ей… Обратно приедет, бурёнкам хвосты крутить, – издевался дед.

Арина понимала, что он шутит, а Вера не понимала и заступалась:

– Чего ты привязался к ней, поступит, не поступит. Бубнишь, как филин. Накликаешь ещё… Пусть едет.

– Ты же сама не хотела её в Москву отпускать. Сама говорила… – отбивался полковник.

Арина уехала. И поступила! Домой она вернулась с победительным блеском в глазах. Устроилась было работать почтальоном – разносить газеты и письма. Но Вечесловы воспротивились, а полковник даже сходил на почту и запретил начальнице принимать на работу его внучку. Остаток лета Арина провела на даче. Врачу из Маргаритиной клиники дед отвёз бутылку коньяка.

«Святой-святой! Панте-леймон!» – напомнили колёса.

В монастырь она приехала на том самом автобусе, на котором шесть приютских лет мечтала уехать домой. Постояла у ворот, вспоминая – Настю Пичугину, сестру Агафью, Машу Горшенину… И решительно надавила кнопку звонка.

Калитку ей открыла сестра Ненила. Принёс же чёрт эту грымзу.

– Здравствуйте, мать Ненила. Я к игуменье.

Ненила, к которой незнакомая, нарядно одетая девушка обратилась как требовали монастырские правила и назвала по-имени, пытливо всматривалась в Аринино лицо.

Не узнала.

Пронесло – выдохнула Арина. А то сказала бы что-нибудь, Арина бы не смолчала, ответила, и понеслось…

За семь лет, что они не виделись, матушка Анисия заметно постарела. Лицо истончилось и напоминало серый бумажный лист. А улыбка осталась прежней, так понравившейся маленькой Арине, когда мать привезла её в приют. И как двенадцать лет назад, она проигнорировала протянутую для поцелуя руку, обняла матушку за плечи и расцеловала в морщинистые щёки.

– Матушка, вы меня помните? Я Арина Зяблова. Помните, я орлец вышила с орлом-ягнятником, а меня за это наказали, и вы меня утешать пришли. Помните?

– Аринка! Приехала, девочка моя! Я думала, не свидимся уже. – Мягкие руки обхватили Арину и прижали к себе. Глаза игуменьи лучились радостью узнавания. – Вот ты какая стала! Взрослая. Красивая. А маленькая-то неказистая была…

Арина торопливо полезла в рюкзак, бережно расправила тяжёлую от золотого шитья ткань. На матушку Анисию смотрели грустные глаза Богоматери и полные светлой радости – Богомладенца. Затканные золотом одежды. Нимбы с искусным сложным узором и драгоценными камнями в оправе из серебра – серебряная канитель, шелка, бархатный шнур… Узорные поля оклада: вышитые цветы, вышитая эмаль, вышитые сверкающие камни на подвесках – вишнёво-красные и прозрачно-голубые. Работа мастера.

– Вот… Примите в дар.

– Не жалко тебе красоту такую отдавать?

– Я не отдаю, я дарю. Я всю жизнь хотела… вам подарок подарить.

Всю жизнь. Сколько ей сейчас? Девятнадцать? Двадцать? Для неё это вся жизнь. Для матушки Анисии – полузабытые годы, которые принадлежали не ей, а Инессе Бакуничевой. Юность, обещавшая безоблачное будущее. Замужество, так жестоко обманувшее, отнявшее самое дорогое: мужа, Веронику, Романа…

В глазах вышитой Богоматери стояли слёзы. Как у неё получилось – вышить слёзы?

– Хочешь к нам в мастерские? Ты ведь за этим приехала?

Арина ждала такого предложения и даже подумывала было согласиться. А когда услышала, отшатнулась:

– Нет.

– Я так и знала, – улыбнулась матушка Анисия. – Сюда приходят, чтобы служить Богу. А ты в него не веришь, и никогда не верила. Ты думала, я не знаю?

Арина протестующе замотала головой.

– Не так! В Бога я верю. А вот Богу не верю. Он равнодушный, всем свою любовь поровну дарит, и тем кто заслуживает, и плохим.

– Но ведь и тебе досталась крошечка этой любви. Береги её в своей душе. Она не позволит пройти мимо чужого несчастья. Не даст упасть, когда толкнут. Не даст кичиться гордыней, когда возвысят. Не ввергнет в уныние.

– Ввергло уже. И ещё как. Молитвы не помогли, таблетки только помогли. И вышивание.

– А таблетки кто придумал? Люди. А кто им разум для этого дал? Бог.

– Святый великомучениче и целебниче Пантелеймоне! Моли Бога о нас! – раздалось за дверью. Матушка хитро улыбнулась и произнесла "Аминь", разрешая войти. В комнату вошла молодая девушка в чёрном платке. Это же Маша! Маша Горшенина!

– Машка! Ты… здесь живёшь? А как же твоя тётушка?

Настоятельница вышла, тихо прикрыв за собой дверь: пусть наговорятся, теперь когда ещё свидятся…

– Машка… Мы с тобой семь лет не виделись, а как будто вчера…

Выспросив у Арины, как она жила и не обижали или её опекуны, Маша удивилась:

– И сейчас с ними живёшь? Не гонят? А я от тётки сама ушла. Она лапу наложила на мои деньги, что ни заработаю – всё отберёт, и чтобы я в десять вечера дома была, и фильмы смотреть запрещала… Ну, сама знаешь какие.

Арина не знала.

– Мне ребята кассеты давали… – зашептала Маша в Аринино ухо.

Арина ужаснулась.

Больно кольнула радость, с которой Маша восприняла её уход из веттехникума.

– Молодец! Я тоже учиться бросила. В монастыре работала трудницей, прошла послушания, получила благословение. Я теперь послушница.

– Ты монахиней хочешь стать?

– С ума сошла, что ли? – рассмеялась Маша и испуганно прикрыла рот рукой.

– А тётушка почему не приехала? Трудились бы вместе, было бы здорово.

– Ну ты скажешь… Не приняли её. Она болеет, хроническим чем-то, а здесь больницы нет, только медкабинет, и лекарства самые простые. Больных трудниками не берут, берут только здоровых и до пятидесяти пяти лет, а тётке моей шестьдесят семь. Я у неё была недавно, плохая совсем… Так что ты меня не жалей, подруга, мне здесь кантоваться недолго осталось. Племянник тёткин год назад умер, машиной задавило. Теперь всё мне одной достанется, и квартира с обстановкой, и дом в деревне, и деньги на книжке! – хвасталась Маша.

Арина машинально кивала и думала о своём. Трудник это человек, проживающий в монастыре и работающий в нём во славу Божью, по доброй воле и безвозмездно. Первостепенной задачей трудника является желание укрепиться в христианском образе жизни. А Маша Горшенина спряталась здесь от своих дружков и от тётки, которая её «доставала». То есть заботилась о ней, удерживала от дурных поступков, но не смогла удержать от дурных помыслов. На месте Маши Арина жила бы с тёткой и ухаживала за ней, ведь она же там совсем одна. А Маша… Нет, это даже в голове не укладывается!

– Я тут без курева загибаюсь, – пожаловалась Маша Горшенина, и Арина снова кивнула. Курить в монастыре считается грехом. Хотя какой же это грех, если весь мир курит… Бедная Машка.

– А сама-то как? Куда думаешь податься? Будешь опекунам прислуживать, кашку в постель подавать, как тётка моя требовала?

– Она не требовала, а просила, – не выдержала Арина. – А прислуживать меня никто не заставляет. И не смей так говорить о моих опекунах! И вообще. Я в медицинский университет поступила, в Москве. Буду там учиться и работать.И деньги опекунам посылать! А не ждать чьей-то смерти, как ты.

От встречи с матушкой Анисией осталась в душе тихая радость, от встречи с Машей – горькие сожаления.

Матушка Анисия подарила ей на прощанье икону Святого Пантелеймона. Целитель, совсем молодой, смотрел на Арину светлым взглядом, полным любви и сострадания. Из жития святого Пантелеймона Арина помнила, что будущий святой имел имя Пантолеон, жил в третьем веке нашей эры в Никомедии (территория нынешней Турции) и получил прекрасное образование. Врачебный талант молодого человека не ускользнул от внимания императора, и тот сделал его своим придворным врачом.