— Не суди строго, — добавил он, видя мое скептическое лицо. — Лучшего оружия нет. И не предвидится. В погоне за идеалом рискуешь получить штыком в брюхо, пока будешь настраивать свои хитрые механизмы. Лучшее — враг хорошего.

Я прикусил язык. Дискутировать с ним сейчас — все равно что объяснять средневековому рыцарю принципы работы танка. Федор Иванович — дитя своей эпохи, верящее, что исход баталии решают храбрость, удаль и госпожа Удача. Мой же опыт кричал об обратном: война — это технология, логистика и математика. Эра нынешнего оружия затянулась, и пора было сдавать ее в утиль.

Переместившись в гостиную, Толстой занялся вином, а я, подойдя к окну, погрузился в расчеты.

Глядя на графа, я прикидывал варианты. Бретер, авантюрист, человек без тормозов — идеальный полевой командир для моего будущего спецназа. Из местных егерей он способен вылепить стаю настоящих волков.

Вопрос лишь в мотивации. Снайперская дуэль — это не честный поединок. Это война крыс и призраков. Выстрел в спину, пуля из кустов в офицера, мирно пьющего чай у костра. Для дворянина, воспитанного на кодексе чести, такая тактика пахнет не порохом, а подлостью. Обыкновенное убийство.

Предложи я ему сейчас возглавить отряд, отстреливающий маршалов как куропаток, — нарвусь на дуэль. А терять Толстого нельзя. Он — мой живой щит, мой таран в этом обществе. Да и сдружились мы. Надеюсь.

Придется действовать тоньше. Готовить почву, аккуратно прививая мысль, что ради спасения жизней тысяч солдат можно и нужно замарать руки по локоть. Цель оправдывает калибр.

— Чего замер? — голос графа вырвал меня из стратегии. — Опять о своих стекляшках грезишь?

— О будущем, Федор. О неизбежном будущем.

Философскую паузу разбил требовательный стук в дверь.

Лука отворил створку, впуская в дом клубы холодного воздуха и монументальную фигуру в запыленной рясе.

— Мастер Григорий Саламандра здесь обретается? — прогудел монах басом, от которого задрожали стекла.

— Присутствует, — отозвался я, выходя в коридор.

— Послание вам. От отца ризничего. Из Лавры.

Гость стянул с плеча кожаную суму и извлек длинный, увесистый тубус.

— Владыка велел передать лично.

Приняв тубус, я учуял запах ладана.

— Благодарствую, отец. Лука, накорми гостя как следует.

Едва монах скрылся в недрах кухни, я, забыв про усталость и пороховую гарь, рванул в кабинет.

В кабинете вспыхнула лампа Арганда. Содержимое тубуса с шорохом вывалилось на стол.

Чертежи. Копии планов архитектора Старова.

Бумага пожелтела от времени, чернила местами выцвели, но инженерная мысль осталась видимой. Разрезы, поэтажные планы, сложная геометрия купола.

Прижав углы самого большого листа книгами, я впился взглядом в линии.

Цифры. Наконец-то цифры. Высота свода, диаметр барабана, толщина несущих стен. Балки перекрытий. Вентиляционные шахты, которые я искал вслепую, — вот они, родимые! Просто забиты мусором и голубиным пометом за два десятилетия бездействия.

Мозг заработал в форсированном режиме, отсекая эмоции.

Высота — тридцать саженей. Колоссальный объем. Но теперь у меня есть карта этого лабиринта.

Циркуль привычно лег в руку, измеряя углы падения.

— Так… — бормотал я себе под нос. — Если установить источники здесь, на карнизе, и дать угол сорок пять градусов…

Внезапная аналогия заставила остановиться и присмотреться к чертежам.

Я размышлял об оптическом прицеле, о сборе скудного света линзами для поражения удаленной цели. Фокус, дистанция, точность.

Но ведь собор — это та же оптическая система, только вывернутая наизнанку. Купол — гигантский рефлектор. Зачем заливать светом пустоту, если можно бить точечно?

Сфокусировать свет ламп в узкие, кинжальные пучки. Направить их точно на росписи, на золото иконостаса, на серебряный блеск раки.

Управление вниманием. Режиссура света. Выхватывать из тьмы главное, как лучом поискового прожектора, оставляя второстепенное в таинственном полумраке.

Фотоны нужно посылать так же точно, как пулю. Не по площадям, а в яблочко. Прямо в сердце прихожанина.

Две, казалось бы, полярные задачи — убить врага на поле боя и создать божественную атмосферу в храме — сплелись в один тугой узел. Технологический базис един: линзы, расчет, фокусировка.

Мне нужно было рисовать прямо сейчас, пока идея не ушла.

Я провел первую линию, пронзающую тьму собора.

Эпилог

В камине весело потрескивали поленья. Запершись в кабинете, я в десятый раз перекраивал схему скрытого освещения для Троицкого собора. На бумаге система зеркал и масляных ламп выглядела безупречно, однако суровая практика требовала невозможного: спрятать грубую механику от глаз молящихся, сохранив при этом эффект божественного сияния.

Задача не сходилась. Ручка оставляла на ватмане грязные разводы вместо изящных инженерных решений. Саламандра на набалдашнике моей трости, прислоненной к столешнице, ехидно ухмылялась, наблюдая за тщетными попытками сопрячь оптику девятнадцатого века с требованиями века двадцать первого.

Внезапно сонный покой дома грубо нарушили. Грохот входной двери сотряс стены, по паркету застучали каблуки, а громкий бас заполнил пространство холла. Кто-то ворвался в мою обитель с бесцеремонностью стихийного бедствия.

Отложив изувеченный чертеж, я потянулся к трости. Голос гостя звучал знакомо — раскатисто, жизнеутверждающе и совершенно неуместно для столь позднего часа.

Я начал спуск по лестнице.

Единственная свеча в руке заспанного, моргающего Луки выхватывала из полумрака вестибюля фигуру, способную напугать благородных девиц и вдохновить живописцев-баталистов. Иван Петрович Кулибин являл собой монумент торжествующего хаоса. Вишневый бархатный кафтан распахнут настежь, дорогое кружевное жабо сбито набок, словно после рукопашной схватки, а напудренный парик сполз на правое ухо, бесстыдно обнажая блестящий, как полированная кость, череп. Однако лицо механика сияло ярче любого из моих рефлекторов — начищенный медный таз по сравнению с ним показался бы тусклой жестянкой. Глаза горели лихорадочным огнем, а улыбка грозила разорвать щеки.

Амбре от великого изобретателя исходило сногсшибательное: сложная химическая композиция из бургундского, крепкого табака и изысканных цветочных духов, достойных будуара императрицы.

— Григорий! — взревел он, завидев меня на ступенях. Эхо метнулось под своды потолка. — Друг мой! Полно тебе киснуть в берлоге! Я принес вести!

Сдерживая ухмылку, я преодолел последние ступени.

— Иван Петрович, полноте. Вас словно подменили на гусара после удачной попойки.

— Я, брат, я! — Он шагнул навстречу, сильно сгребая меня в объятия. — Живой, здоровый и… окрыленный!

— Заметно, — кивнул я, аккуратно высвобождаясь из тисков гения. — И какая же сила придала вам ускорение? Неужто вечный двигатель наконец заработал?

— Бери выше! — Он плутовато подмигнул. — Женщина! Наука! Жизнь!

Анисья, рискнувшая выглянуть из кухни на шум, тихо охнула и прикрыла рот ладонью. Кулибин, не растерявшись, послал ей воздушный поцелуй такой страсти, что бедная экономка вспыхнула маковым цветом и мгновенно растворилась в темноте коридора.

— Идемте, — я жестом пригласил его в гостиную, подальше от лишних ушей. — Выкладывайте. Откуда столько блеска? Уж не от мадам ли Лавуазье вы явились в таком виде?

Кулибин завалился в кресло, бесцеремонно вытянув ноги в запыленных ботфортах.

— От нее, родимой. От Мари-Анны. Ох и женщина, Григорий! Огонь! Порох! Мы с ней… дискутировали. О природе теплоты.

— Дискутировали? — Бровь моя сама собой поползла вверх.

— Именно! Она стоит горой за теплород. Жидкость, говорит, невесомая, перетекает от тела к телу. А я ей — про живую силу! Про хаотическое движение частиц! Слово за слово, теорию отбросили, перешли к натурным испытаниям.