О том, что мертвых беспокоить нельзя, христиане знали давно. Еще до того, как стали христианами, то есть со времен ветхозаветных. Книга Второзакония пишет об этом так: «Когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь Бог твой, тогда не научись делать мерзости, какие делали народы сии: не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых; ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего».

Книга Левит гласит следующее: «И если какая душа обратится к вызывающим мертвых и к волшебникам, чтобы блудно ходить вслед их, то Я обращу лице Мое на ту душу и истреблю ее из народа ее… Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мертвых или волхвовать, да будут преданы смерти: камнями должно побить их, кровь их на них».

Что мы можем извлечь из этих отрывков библейского текста? Начнем с того, что вопрошающий мертвых равен чародею и гадателю. Он представитель того народа, который потерял эту землю. Ту землю, которую Господь дает своему народу. А прежний народ остается без земли именно за гадание, вопрошание мертвых и прочее богомерзкое.

Теперь зададимся вопросом о причине такого неприятия. Ведь это очень естественно — попытаться понять, что будет завтра и даже сегодня. Выходя на улицу, мы сверяемся с прогнозом погоды, так почему, планируя что-то большее, чем выход на улицу — свадьбу, военный поход, серьезное торговое предприятие, — нельзя попытаться прикинуть перспективы? Пусть даже и таким своеобразным способом.

А причина в том, что в смерти нет жизни, следовательно, нет истины. Как я уже писал, Аваддон, пребывая в могильной бездне своей обители, не ведает истины. Но давайте еще раз рассмотрим этот сюжет, пусть и несколько с другой стороны.

In principio erat Verbum — так начинается Евангелие от Иоанна. Слово Verbum можно перевести как «слово», но еще можно перевести как «движение», «развитие». Бог — то самое Слово, Он Жизнь и Истина. Вот прямо с большой буквы. Следовательно, то, что не живо, — не движется, не развивается и не причастно к истине. Жизнь, развитие и истина возможны только благодаря причастности к Богу. Следовательно, смерть и отсутствие истины есть то, что Ему непричастно. Следовательно, то, что мертво, не может быть истинным.

^{Святой Иоанн Богослов с Евангелием в руках}

^{Ок. 1120–1140. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, Ms. Ludwig II 3 (83.MB.67), fol. 127v}

И вот поэтому нельзя взывать к мертвому. Это бесполезно. Но это не единственная причина. Взывая к мертвому и думая, что он отвечает, человек на самом деле обращается к миру небытия, то есть к миру демоническому. А обращаться к чему-то и кому-то означает быть к этому причастным. То есть человек, вступая в сообщение с миром небытия, миром смерти, привносит это небытие и смерть в мир живых. Можно сказать, что он отравляет и себя, и тех, кто вокруг него.

Аваддон и Вельзевул опасны тем, что мрак своей могилы, мрак распада и небытия стремятся распространить на весь мир. Недаром физическое прикосновение к мертвому телу считалось ритуально нечистым. Оно оскверняло человека. Так и попытка прикосновения к миру мертвых в ритуальном акте так же оскверняла человека. И даже больше, ведь физическое прикосновение заметно и требует омовения. Прикосновение ритуальное оставляет плохо различимую грязь. И грязь эта такого рода, что не всяким омовением смоешь.

И последнее. Весь Ветхий Завет направлен на приучение Израиля к одной лишь формуле: Бог — Господь. То есть тот самый Бог, что сотворил небо и землю, развернул над главою человека звезды и поверг всякую тварь под ноги его, Он, этот Бог, — Господь, то есть господин. Тут следует пояснить. Древний политеистический мир знал невероятное множество богов, включая демиургов — создателей этого самого мира. Но демиурги — что у эллинов, что у египтян и шумеров — делом управления миром не занимались. По разным причинам. Кто-то удалялся сам из-за несоразмерности своих космогонических возможностей мелким проблемам людишек, а кому-то помогало второе или даже третье поколение небожителей. И вот они-то и были господами — теми, кто здесь и сейчас командует парадом. При этом их господство бывало еще и чисто территориальным: госпожой Эфеса была Артемида, госпожой Афин — Афина. И филистимляне, как вы помните, знали огромное количество ваалов, то есть господ. Мы о них уже говорили в главе об ангелах смерти.

Но Бог Библии эту схему ломает. Он Бог, Он демиург и Он Господь. Который заключил с человеком договор — завет. И взывание к мертвым — нарушение этого завета. Логика античного (и не только) мировосприятия здесь в том, что если уж сам Господин заключил с тобой договор, значит, счел тебя договороспособным собеседником, а не просто говорящим орудием. По этой причине не стесняйся обращаться к Нему. Для человека Античности не было привычно обращаться к главному богу (даже если он единственный) по неглавным вопросам. Для него привычна определенная небесная иерархия: свой демон ближе к хитону. Нельзя же беспокоить Самого по вопросу пересохшего колодца. Это для христианского сознания нормально чуть что взывать к Нему, глаголя «Отче наш», запросто называя Творца веков по-домашнему «папой». А для Античности это было неслыханной дерзостью и такой же глупостью. Так что лучше к гадалке сбегать, с духовидцем посовещаться и спросить совет у любимого покойного прадедушки: говорят, старик был крепкого ума.

И к тому, что в Античности было дерзостью и глупостью, Бог свой народ и приучает, формируя посредством пророков новую картину мира, предуготовляя пришествие свое во плоти.

И по совокупности указанных выше причин — мертвое не мыслит и не ведает, мертвое оскверняет, ибо там не дедушка, а демон под его личиной, нельзя к ним обращаться, спроси у Бога — не бойся.

Но все было бы сильно просто, если бы в самой Библии не было одного прецедента успешного призыва мертвого. И не просто какого-то мертвеца, а одного из пророков — Самуила.

Самуил — последний из судей израилевых и первый из пророков Израильского царства. По просьбе народа он помазал ему (народу) первого царя. Он не сильно хотел этого делать, отвечая вопрошающему народу, что если я помажу вам царя, то не Бог уже будет царствовать над вами, но царь, который отберет у вас всю прибавочную стоимость и заставит служить ему. Народ настаивает, так как у всех соседей царь есть, и они не хотят быть тут самыми умными. Самуил обращается к Господу, спрашивая, что сотворить. Господь дает добро. Самуил помазывает на царство Саула. Сначала у того все идет хорошо, но потом начинаются внешние и внутренние проблемы, а у самого Саула вконец портится характер, и он отвращается от Бога. И тогда Господь сам обращается к Самуилу, жалея о том, что поставил Саула, не сберегшего повеления Творца. Он посылает Самуила в дом Иессея помазать царем одного из его сыновей. И там пророк встречает Давида.

Дальнейшую часть истории вы знаете: Давид становится приближенным Саула, обретает популярность в народе и в войске. Саул начинает ревновать к славе Давида и всюду видеть заговор. Однажды на пиру он даже копьем в него бросил. Такие вот отношения. Давид бежит, Саул его преследует и режет тех, кто помог Давиду. И это все на фоне идущей войны с филистимлянами. А тут еще и Самуил умирает — главный духовный авторитет для царя и народа.

Но беда не приходит одна: наступает время крупного, решающего сражения с вражеской армией. Давид в бегах, Саул в подозрениях, которые прерывают лишь приступы неконтролируемой ярости, пророк мертв, а Господь не отвечает царю ни на одно его вопрошание. И в этой ситуации царь Саул решает все-таки узнать исход боя у мертвого уже Самуила. Да, воля у него зачастую преобладала над разумом. Его люди быстро узнают, что вот буквально неподалеку в городе Эйн-Дор есть некая женщина, которая может вывести Самуила из того мира в этот. Он переодевается и идет к ней. Она поначалу отнекивается, говоря, что противозаконными практиками не занимается, ибо царь Саул изгнал в свое время всех ее коллег по опасному ремеслу и она не хочет умереть. Царь клянется, что ей за это ничего не будет. А дальше, с вашего позволения, я процитирую стихи из двадцать восьмой главы Первой книги Царств:

^{Дух Самуила, призванный Саулом}

^{Бернардо Каваллино, ок. 1650–1656 гг. The J. Paul Getty Museum, Los Angeles, 83.PC.365}

На следующий день войска царя потерпели поражение, понеся огромные потери. Три царских сына пали в бою, а окруженный Саул или сам бросился на свой меч, или приказал одному из воинов помочь совершить самоубийство. Голову царя филистимляне провезли по всей стране своей.

Так и получается, что есть в Библии момент некромантии, то есть гадания через вопрошания мертвых. И относительно этого гадания среди древних святых, толкующих Писание, было несогласие. Святой блаженный Феодорит Кирский стоял на том, что не Самуил вышел к Саулу, ибо не во власти волшебства вывести того, кого забрал Бог. Он усиливал свой тезис ссылкой на Первую книгу Паралипоменон, в которой сказано следующее: «Умер Саул за свое беззаконие, которое он сделал пред Господом, за то, что не соблюл слова Господня и обратился к волшебнице с вопросом».

То есть Саул проиграл именно по той причине, что не устоял в вере: пошел к пророчице-волшебнице, наличие которых запрещено Богом, и попросил вывести душу пророка того самого Бога. И его не остановили слова самой пророчицы, которая говорила ему, что царь это запрещает. То есть Саул пошел и против своего же повеления, которое он отдавал, когда еще был верен Всевышнему. И напоминание об этой верности, которое он услышал от колдуньи, не затронуло его сердце. И именно за эту окончательную потерю всех и всяческих нравственных ориентиров Господь и судил так, как судил. Кроме того, Саул после общения с демоном, который вышел к нему в образе Самуила, стал ритуально нечист и уже не мог успешно царствовать и воевать. Такова логика блаженного Феодорита. Этой же логики придерживается Тертуллиан.

А вот блаженный Иустин Философ и Ориген придерживаются другой позиции, не менее интересной и уж точно заслуживающей внимания. Итак, до пришествия Христа в этот мир, до Его Воплощения не было никакого ада и рая. Был шеол — место ожидания. Пространство, чем-то похожее на греческий Гадес или на первый круг Ада у Данте — спокойное место, где нет мук, но нет и радости. Ад превращается в ад именно после Крестной смерти и Воскресения Христа. Взгляните на обычную икону Воскресения: Спаситель стоит на сломанных вратах бездны и выводит за руки праотца и праматерь, за которыми шествуют ветхозаветные цари и пророки. Смотрите, Христос умер на Кресте, искупая грех всего мира. После чего он две ночи провел во гробе. Зачем? Среди христиан считается, что в это время Он нисходил в ад и вывел оттуда праведников и всех тех, кто хотел оттуда выйти. Некоторые богословы идут в этой мысли до конца, считая, что к Пасхе — Воскресению — ад остался пуст.

И уже потом начал наполняться заново. Но начал наполняться и рай. В любом случае суть в том, что разделение на ад и рай происходит именно в промежуток между смертью Спасителя и Его Воскресением.

Основываясь на этом, Иустин и Ориген считали, что из шеола, не освященного светом Божественного присутствия, душу вывести было можно. И та самая волшебница могла призвать именно Самуила. И уже сам призванный Самуил своей пророческой властью проклял Саула за его беззаконие. С известными последствиями.

Но, по мысли Иустина, то было возможно тогда, во времена Ветхого Завета, когда шеол еще существовал. Сейчас же, обращаясь к мертвому с помощью тех или иных магических практик, вызывающий, без сомнения, сталкивается лишь с теми, кто в аду: грешниками или демонами. Праведная душа у Господа. Так что позиции Феодорита и Иустина различаются лишь касательно той эпохи, которая предшествовала Христу.

Тут я позволю себе небольшое, но важное лирическое отступление. Мы перемахнем практически через всю историю нашей эры и возьмем в руки булгаковский роман «Мастер и Маргарита». Дело в том, что фигура Воланда прекрасно иллюстрирует согласие Феодорита и Иустина относительно того, что дьявол может, а чего не может. Для начала вспомним сцену на Патриарших, когда Иванушка хочет отправить в Соловки философа Канта, а Воланд говорит, что Кант находится в таких далеких местах, откуда его решительно невозможно извлечь. И даже жалеет об этом. Что это за место такое, из которого Сатана не может никого достать? Это рай, куда Булгаков помещает философа. Полагаю, что за то самое шестое доказательство.

При этом, как мы помним, Воланд вполне может призвать и Нерона, и Калигулу с Мессалиной, и много кого еще. Может даже заставить говорить отрезанную голову Берлиоза. А вот Канта достать не может.

И еще одна важная деталь. Действие булгаковского романа происходит на Страстной седьмице. А бал Сатаны — в ночь со Страстной пятницы на Великую субботу. И это очень важно. Это же та самая ночь, когда Спаситель спускается в ад. Следовательно, ни Сатана, ни присные его, ни те нераскаянные грешники, что не желают встречи с Ним, просто не могут находиться дома. Мертвое бежит от жизни.

Бежит, предводительствуемое повелителем мертвых и отцом некромантии, который жив тем, что пьет их несуществующее здоровье.

Вспомнив Воланда и сказав слово «некромантия», я понял, что хочу вам рассказать о том, что же было с вопрошанием мертвых в эллинистическом мире, ибо он один из тех столпов, на которых стоит наша цивилизация. И не затронуть эту тему, хоть она и не в фокусе нашего внимания, — обокрасть уважаемого читателя.

Слово «некромантия» складывается из двух греческих слов, обозначающих «мертвое» и «вопрошание» или «гадание». Так что некромантия — гадания посредством вопрошания умерших. Первым некромантом эллинистического мира был Одиссей, тот самый, которому Гомер посвятил свое бессмертное продолжение Илиады.

Царь Итаки, возвращаясь домой, посещает место, где реки Коцит и Флегетон впадают в Ахерон. Эти реки должны быть вам известны по Аду Данте, которые появились там напрямую из греческой мифологии. Одиссею важно понять, как ему наилучшим образом вернуться домой, и он, находясь у входа в царство Аида, решает призвать дух великого фиванского провидца Тиресия. Однажды сей муж, который случайной магией был обращен на семь лет в женщину, но потом сумел вернуть себе изначальное естество, разрешил спор между Герой и Зевсом. Спор был о том, кто большее удовольствие получает от любовного соития — мужчина или женщина. А Тиресий, как тот, кто успел испытать и то и другое, был единственным экспертом, способным разрешить его. Он сказал, что девять десятых удовольствия достается женщине. Именно на это и ставил Зевс. За такое решение благодарная Гера ослепила Тиресия, а Зевс удлинил его век в десять раз, наделив иным зрением — пророческим видением. С этого и начался его долгий и полный трудностей путь.

^{Одиссей и Тиресий}

^{Николай Абилдгаард, 1809. Statens Museum for Kunst}

И именно к Тиресию взывает запутавшийся в своем пути Одиссей. Не могу здесь не провести сравнения с Саулом. Обратите внимание, что библейский царь поступает вполне логично для своего региона и своей эпохи: он, как и царь Итаки, пытается вызвать из мира мертвых пророка, чтобы тот ему ответил. Но как было сказано выше, логика Библии не есть логика окружавших Израиль народов.

Итак, Одиссей сотворяет углубление в земле, приносит положенные жертвы: кровь барана и коровы, что, замечу, весьма дорого по античным меркам — это очень серьезная праздничная жертва. На кровь слетаются духи, коих там великое множество. Всех их наш герой отгоняет тем же мечом, коим он сотворил в земле углубление. А затем появляется Тиресий, для которого и лилась жертвенная кровь. Он сообщает Одиссею варианты его будущего и удаляется. Потом путешественник еще даже успевает поговорить с духом матери.

Что здесь интересно? То, что некромантия не какое-то табуированное занятие, которое пятнает того, кто это делает. Это просто одна из мантий — гадательных практик. Она сложна, ибо требует специального места, она дорога, так как требует обильной и кровавой жертвы. Также она тяжела по причине того, что требует определенной выдержки от вопрошающего, ибо нужно не только призвать мертвеца, но и иметь твердую руку, чтобы смочь записать все, что он тебе скажет. И силу, чтобы устоять против того множества, что придет на зов и пролитую кровь. Можно сказать, что некромантия для эллинов — редкая практика для исключительных случаев, тем не менее вполне допустимая.

Настолько допустимая, что существовало (далеко не в случайных местах) несколько специальных храмов — некромантейонов, в которых можно было вопросить того или иного умершего. Они напоминали храм Аполлона в Дельфах тем, что жрецы их были прорицателями. Но особых очередей там не собиралось. По причинам, которые я указал выше: дорого, далеко и нужно не всем и не всегда.

Тут можно рассказать о случае коринфского тирана Периандра и его жены Мелиссы. Периандр убил свою жену и, надругавшись над ее мертвым телом, бросил ее на погребальный костер без одежды, чем еще раз унизил свою супругу. И тем бы все и кончилось, как у тиранов заведено, но нет. Некогда он дал ей на хранение сокровище, и лишь она знала то место, куда его спрятала по просьбе мужа. И это сокровище правителю и потребовалось. Он шлет доверенных людей в некромантейон, они приносят жертвы, им является дрожащий от холода дух Мелиссы и ничего не говорит. Вернувшись, они рассказали Периандру о результатах своего посольства, и тот раздел тысячу богатейших женщин города, устроив величественнейший посмертный дар жене, — сжег все их платья. И та сказала, куда спрятала искомое сокровище.

На что я хочу обратить свое и ваше внимание, рассказав о Сауле, Одиссее и Периандре? Это все очень непростые люди. Все трое отличались великой мудростью, каждый на свой лад. Саул мог пророчествовать и был одно время хорошим царем. Одиссей вошел в античную мифологию как один из хитрейших и изобретательнейших людей, а Периандр, кроме всего прочего, по мнению эллинов считался одним из семи великих мудрецов Эллады.

То есть это люди великого ума и великих страстей, которые толкают их на край гибели. Кто-то, как Улисс, смог удержаться, кто-то, как Саул, пал. Но все они — мужи сложной и великой судьбы. Которые, что важно, прибегают к некромантии, когда иных вариантов перед собой не видят. А вопрос, стоящий в данный момент перед ними, — вопрос жизни и смерти: у Саула — решающее сражение, у Одиссея — возвращение домой, у Периандра — сокровище, без которого зашатается его трон.

Так что можно заключить, что взывание к мертвым — орудие последнего шанса. И такое, к которому не всякий рискнет прибегнуть. И это понятно, если взглянуть в тексты римских классиков: Овидия, Стация и Лукана, которые описывали обряды и жрецов. Особенно примечательна в этом смысле Эрихто из Фессалии, описанная Луканом. Это мрачный двойник Кумской Сивиллы, жрицы Аполлона. Она стара, тоща, нечесана, живет средь трупов и сама напоминает покойницу. Пребывая в исступлении, беснуется и воет. Использует для магии даже не серу, как другие вызывающие мертвых, но слюну бешеной собаки, хребет гиены и аравийских змей, которых берет голыми руками. Она воплощенная нечистота. Но когда она повелевает мертвому телу, тот встает и говорит, отвечая на вопрос. Зрелище, конечно, то еще. Такое лучше видеть раз в жизни или не видеть вовсе.

Так что даже в языческом мире античного Средиземноморья отношение к некромантии было более чем настороженным, что уж говорить о средневековой Европе. Там это искусство было не в ходу. Настолько, что видоизменилось само слово. И изменилось на латинский манер, что неудивительно — латынь была единственным языком науки. Греческое necro трансформировалось в nigro, а непонятная manteia — в ясное magia. И так появляется nigromagia — черная магия, которая изначально и включала в себя исключительно некромантию. Так что Воланд не зря отрекомендовал себя именно как специалист по черной магии, ибо сам он занимается в романе преимущественно некромантией. Но почему сразу не сказать, что он специалист по некромантии? Дело в том, что Лукавый на то и лукав, чтобы не сказать ничего напрямую, но тонко намекнуть.

Но вернемся. Средние века интереса к некромантии или, как ее еще называли, психомантии, то есть к гаданию посредством вопрошания умерших, не знали. Интерес к практике возник в эпоху Ренессанса, то есть с возрождением интереса к Античности во всех ее проявлениях. А новый и наибольший из бывших расцвет некромантии в Европе связан с эпохой не столь давней — с XIX веком. В который она вошла под именем «спиритизм» — это, по сути, перевод на английский термина «психомантия».

Я давно задавался вопросом, как вышло так, что XIX век и начало ХХ века оказались эпохой массового увлечения спиритизмом. Не вязалось это у меня в голове, ибо как совмещаются вера в прогресс, техника, сила пара, взгляд, устремленный в будущее, и тут же — столоверчение, спиритические сеансы и медиумы. Не билось как-то. Но этот вопрос у меня пребывал до поры на гвоздике в подвешенном состоянии: вопрос есть, но времени, желания и, главное, необходимости отвечать на него — нет.

Но здесь я о него споткнулся. Точнее, споткнулся о смежную тему, а там и этот вопрос под руку попал. И завертелось. Итак.

Эта история начинается во времена Просвещения. Хотя сделаю важную оговорку. В нашей историографии это время принято величать эпохой Просвещения, а во Франции, родине самой эпохи, ее называют siècle des lumières, что на русский язык лучше перевести как «век светил», то есть время ярких публичных интеллектуалов. На мой взгляд, это вернее, ибо особого успеха в массовом просвещении эта эпоха не продемонстрировала, а вот разных пассионариев от пера там было в ассортименте — от подлинно больших ученых и популяризаторов науки до невероятно талантливых журналистов. Хватало и непонятых прожектеров трагической судьбы, пророчивших этому миру разное неприятное.

Итак, гремит эпоха светил, ликует бунтующий дух, над белой пеной париков летят перья буревестников нового века, жирные венценосные пингвины плотнее кутаются в горностай своих мантий, цепи клерикального рабства готовы пасть — восторг. И, что важно, выходит Энциклопедия, та самая. Толковый словарь наук, искусств и ремесел.

Это был длительный и многотомный труд множества авторов, которые хотели охватить своим умом всю ойкумену, то есть назвать и описать все, что они знают. А что это значит? Дать имя и описание всему — задача, которую Бог поставил перед Адамом в саду Эдема. Это труд по присвоению человеком мира, ибо, называя то или иное явление, мы определяем ему место в ряду других явлений. Так что Энциклопедия — труд по переприсвоению мира.

И само собой разумеется, что, разбираясь со всем миром, они не могли обойти такое явление, как смерть. И здесь начинается интересное, то, обо что я и споткнулся.

Эти люди, авторы Энциклопедии, в массе своей не были католиками. Не все из них даже были христианами, хотя тут как посмотреть. Но и атеистами они не были. Взгляните, что пишут о религии и Церкви и они сами, и их ученики, тот же Робеспьер: антиклерикализма там — хоть отбавляй, а вот атеизма нет.

^{Чтение у Дидро}

^{Огюстен Монжин, 1878. The Rijksmuseum}

Великий Д’Аламбер и не менее великий Дидро — отцы энциклопедического проекта — склонны укорять церковников за их излишне мрачное отношение к смерти. Смерть естественна, почти всегда легка и несет покой. К чему нагонять лишний мрак? Она отдохновение от трудов, тягот и забот. Они буквально славят «дурманящую сладость смерти». Я, конечно, знал, что в ту эпоху были в моде и римские стоики, и эпикурейцы, и скептики, относившиеся к смерти весьма спокойно. Но то, что пишут европейцы XVIII века, — дальше мысли авторов античных. Это что-то между Римом и «царством сосен и льдами небывалой страны» Бодлера. Но есть там и что-то остросоциальное. Например, некий акцент на том, что смерть — благо для измученного бедняка, которому ярмо феодальное всю шею натерло.

И это первый крупный штрих, точнее, даже не штрих, а первый слой грунта, на который ляжет полотно. Второй слой грунта нанес Руссо. Этот весьма занимательный человек обожал критиковать город и восхвалять деревню — пока сам в деревне долгое время не пожил, после чего начал писать о черствости и тупоумии мужика. Правда, эти его тексты популярностью не пользовались, да и написаны были сильно позже, зато описываемый им пасторальный рай, где живут простые, сильные и честные люди, которым не чета изнеженные горожане, наоборот, понравился многим. Само собой, популярностью эти труды пользовались среди тех, кто их читал, то есть среди завсегдатаев столичных салонов, у которых были очень своеобразные представления (весьма далекие от реальности) о том, как должен выглядеть пасторальный рай.

Итак, Руссо писал, что отношение к смерти в деревне проще, здоровее и естественнее (запомним это слово), ибо крестьянам чаще нужно с ней встречаться, нежели горожанам. Именно это здоровое и естественное отношение к смерти и утратил изнеженный город. Там у него вообще очень интересная связка выходит: город утратил естественное отношение ко всему — к жизни, смерти, деторождению. Потому-то все и плохо. Сам Руссо в этом смысле был полностью человеком критикуемого им испорченного города — здорового и нормального в его биографии мы можем найти, увы, немного.

И эта фантазия о благой естественности, существующая в оппозиции к порокам города, окончательно загрунтовала холст. Но уточним, что это именно фантазия о благой естественности, которая была в данном случае серьезной логической ошибкой или, как модно сейчас говорить, когнитивным искажением. Порокам цивилизованного города, которые описаны вполне четко и детально (иначе бы современники просто не поверили такой книге), противопоставлена картина идеальной деревни (которую современники в глаза не видели, по этой причине им можно было рассказать почти все что угодно). То есть реальное сравнивалось с идеальным, что решительно противопоказано.

Скажем и то, что не один Русо там кистью махал, втирая грунт — естественность — в холст. Не меньше, а возможно, что и больше, потрудился Вольтер со своим романом «Простодушный». Его сюжет состоит в том, что французский мальчик, воспитанный индейцами, возвращается на родину и тут же влетает во все перипетии запутанных социальных отношений, чем запутывает их окончательно. В итоге наш гордый Чингачгук оказывается с мертвой возлюбленной на руках, болью в сердце и кучей вопросов во взоре. И мы все ему страшно сопереживаем. Ибо он горд, рыцарственен и является соцветием всех возможных гражданских добродетелей. Преимущественно средневековых и римских. Я не знаю, как много индейцев видел в своей жизни Вольтер, но подозреваю, что его читатели, принявшие роман восторженно, видели на одного меньше.

Про саму смерть и ее благую естественность Вольтер там не пишет ничего. Но его молчание красноречивее многих слов. Есть такой прием в риторике и журналистике: вместо того чтобы разбить критикуемое по частям и так же по частям утвердить славимое, можно выпятить лишь одну, самую слабую сторону первого и противопоставить ей одну же, но самую сильную сторону второго. Остальное читатель и слушатель сделают сами, отринув первое целиком и восславив второе. Так же, то есть полностью. Убийственно сильный прием в руках талантливого автора. А Вольтер был талантлив дьявольски. И продал людям идею благой естественности. Опять же, не он один ее продавал, но он был одним из лучших работников месяца.

А теперь важное. Сказав, что Вольтер продал людям идею о благой естественности и всем, что с нею связано, я допустил ошибку. Ибо четко вербализированного и отрефлексированного определения этой естественности он не предоставил. Он и иже с ним продали людям мечту о благой естественности, фантазию о ней. А фантазировать в ту сторону можно было очень по-разному. Деятели Французской революции — все как один поклонники Вольтера, сторонники рациональности и естественности — аж перерезали друг друга в попытках договориться. Как известно: чем чаще в ходе диспута о судьбах страны стучит о плаху нож гильотины, тем неподдельнее заинтересованность сторон.

Ну а потом… Потом пришел Наполеон, и идея рациональности была посечена картечью. Интеллектуалы Европы как-то разочаровались в ней, увидев войну от одного края карты до другого. Войну, которая не утихала без малого два десятилетия. А если считать и войны революционные, то даже более.

Но фантазия о благой естественности эту войну пережила. Пережила во многом благодаря старику Гердеру, который сказал, что клерикальная идея не даст нам возможности шагнуть вперед, идея рациональной универсальности тоже, но есть нация. Точнее, так: остается только нация, ибо все остальное уже мертво. А нация — народ, среди которого мы родились, речка, небо голубое — это все твое родное. Это все и есть, и будет. Всё идеи, всё, кроме земли, на которой ты стоишь, и крови, что течет в тебе. Да, национализм XIX–XX веков вырос во многом из семян, посеянных щедрой гердеровской рукой.

И эта естественность дивно (в том смысле, что интересно, а не в том, что хорошо) переплелась с христианством, породив невероятные религиозные представления. В том числе о смерти и о посмертии. Точнее, так: догматически христианство осталось неизменным. Но, увы, одно дело догмат и керигма, и совсем другое — реальное исповедание людей, регулярно выражаемое в словах, поступках и во всем образе жизни.

^{Иоганн Готфрид Гердер}

^{Альберт Грефле, ок. 1868–1878 гг. The Rijksmuseum}

И вот тут, когда грунт лег в несколько слоев, можно приниматься за работу.

Первое, что стоит отметить, — исчезновение страха ада. Это настолько важно, что я даже не знаю, как это описать. Ад и адские муки просто исчезают из дневников, романов, биографий и автобиографий. Поясню: я сейчас говорю о христианах, а не о деистах или атеистах. Христиане перестают верить в ад. Точнее, они в него, конечно же, верят, но им, их родственникам и друзьям он не угрожает. Он переносится на все более удаляющуюся периферию. И это представляет собой невероятный контраст с литературой Средневековья, в которой даже великие святые, умирая, не знали, положили ли они хотя бы начало своему покаянию.

Я могу попытаться объяснить это двумя способами, при этом не претендуя на то, что мои предположения верны. Прежде всего, это мироощущение мне напоминает восприятие мира первыми христианами, теми, что жили в окружении язычников. Они тоже были уверены в том, что спасутся. И их несложно понять. Вокруг — абсолютное и ничем не разбавленное язычество, которое хочет тебя поглотить. Легко ощущать свое избранничество, находясь в столь враждебном окружении. Могли ли христиане начала XIX века чувствовать себя сходным образом? Где-то, например во Франции, которая в годы Революции подарила Церкви массу новых мучеников, несомненно, могли. Вокруг зубоскалы-журналисты, атеистические философы-вольнодумцы, комиссары кровавого Комитета, а мы — словно ковчег Ноев.

Но так думали не только во Франции, но и вообще во всей Европе, включая богоспасаемое Отечество наше и даже туманный Альбион, куда не ступала нога якобинца. Так что это объяснение не выглядит абсолютным, хотя оно и не лишено смысла. По крайней мере, в ряде случаев оно вполне подходит.

Другое объяснение выглядит так: национальная христианская Церковь со всеми национальными особенностями стала для людей частью той самой естественности. Христианство они стали воспринимать как часть своего национального культурного кода. Но только свое христианство и ничье более. И отсюда идут сразу два важных для нас момента.

Во-первых, свое не может причинить вреда, следовательно, свой Бог не может быть плохим, как не может быть плохой своя река, своя земля, свой лес и свое небо. Он не может быть плохим еще и по той причине, что это было присвоение и оестествление именно христианства. Христос, понесший крест за все грехи мира, не может быть злым и мстительным, не может отправлять людей в ад. И ад начинает отдаляться. Но только в сознании людей. Я сейчас не буду углубляться в эту тему, говоря о том, что подлинный ад как раз начинает приближаться к тем, кто стал аккуратно забывать об универсальности Церкви. Тема эта глубока и интересна, но сейчас она лишь фон нашего полотна.

^{Адские муки}

^{Средневековая миниатюра. The Walters Art Museum}

Во-вторых, опредмечивается рай. Он начинает походить на сельскую пастораль. На родной пейзаж в максимально идеальном его варианте. И это опредмечивание рая ведет за собой много далеко идущих последствий. И не только опредмечивание рая, но и исчезновение, даже, можно сказать, распредмечивание ада. И оестествление христианства. Рай становится очень конкретен и связан с естеством, с семьей. За смертным порогом человека ждет уже не Небо.

Точнее, так: не только Небо ждет человека за гробом. Его там ждут его родственники и друзья. Да, там есть Господь, Дева и даже святые (если человек — католик; если протестант, то только Господь). Но они играют роль хозяев праздника, которым, конечно же, надо представиться и поблагодарить их за этот чудный вечер, но не более того. Люди рассчитывают на вечность в кругу семьи, что тоже очень естественно и понятно. И в этой естественности и понятности начинает теряться надмирность и сверхъестественность христианства. Не естественное, не природное, не понятное. Но христианство, потеряв свою надмирность, становится народной религией, то есть, если дословно, языческой.

Филипп Арьес, рассуждая об этом, приводит много цитат из произведений сестер Бронте, пользуясь их текстами как прекрасным источником, запечатлевшим дух эпохи. Эти тексты тем еще важны для нас, что британцы узнали в них себя, иначе «Джейн Эйр» и «Грозовой перевал» не стали бы классикой английской литературы.

Арьес приводит прекрасный монолог подруги Джейн Эйр по школе, которая умирает благой смертью — от чахотки. Умирая, она благословляет то, что повергло бы в ужас средневекового человека: она умирает одна, о ней никто не будет плакать и молиться, она просто тихо уйдет. Она уверена в своем спасении. Точнее, она уверена в том, что Господь ее просто примет, что Ему ее не от чего спасать. И да, в ее монологе Господь есть. Но есть он скорее по той причине, что там нет никого другого.

Остальные же умирающие умирают охотно, как бы чудовищно это ни звучало, с надеждой быть похороненными в семейном склепе (опять важно — семейный склеп, а место его расположения уже не очень имеет значение) и увидеть после смерти любимых.

И здесь опять важно, и это опять есть в «Джейн Эйр», и на это опять обращает внимание Арьес: наши мертвые нас не оставляют, но ведут себя вполне подобно римским ларвам, они следят за нами и нас оберегают. Дух матери Джейн предостерегает ее от дурного брака. И делает это она не по какой-то особой молитве героини и не потому, что сама была при жизни почти святой, за что Бог даровал ей возможность слетать с Неба, а лишь по той причине, что она мать Джейн.

И это опять язычество, лишь немного прикрытое христианскими одеждами: семейная связь и семейное общение не вполне прерываются смертью. И рано или поздно семья все равно воссоединится.

А дальше все просто. Если грань между тем и этим миром зыбка (а она зыбка, ибо раз можно прорваться оттуда, значит, можно докричаться и туда), то можно и нужно пробовать. Можно по той причине, что ада нет и тебе ничего за это не будет. А нужно по той причине, что там родня, которые присматривают за тобой и могут что-то посоветовать хорошее.

Вот к этой простой по сути своей формуле я и вел так долго. Мы восславляем естественность, материальное воплощение которой — нация и семья, ведь что естественнее семьи? Мы национализируем Господа Бога и тем самым отменяем ад. И мы рассчитываем на помощь святых, а свят тот, кто в раю, а это наши дедушки и бабушки. И они хотят нам помочь. И даже пытаются. Все. Формула сложилась. Достаточно лишь сделать шаг в сторону тех, кто так хочет нашей помощи.

Да, о помощи святых я еще не успел рассказать. Исправляюсь. Арьес приводит также опубликованные дневники представителей семьи де ла Ферроне. Это французские аристократы, католики, эмигрировавшие в годы Революции, но вернувшие себе поместье в годы Реставрации. Они болеют благороднейшей и романтичнейшей из болезней эпохи — чахоткой, от которой невероятно красиво, трагично, но светло умирают. И пишут об этом в своих дневниках. Много пишут. Настолько, что позволю себе прямую цитату из Арьеса: «Несколько следующих лет пролетают в дневнике Полин незаметно… Новых смертей нет, а ничего, кроме смерти, ее не интересовало».

Семья Ферроне занята тем, что воздвигает себе в своем имении склеп. И в дневниках, и переписке говорят друг другу о том, что те, кто умирает, будет окружен помощью святых. А святыми они именуют именно своих покойных.

Так что даже для многих католиков той эпохи взывание к мертвым не считалось осуждаемым делом. Де ла Ферроне этого не делают, но, как вы понимаете, остается один лишь шаг. И он будет сделан. И он будет сделан даже христианами. Что уж говорить о нехристианах той эпохи.

И это будет запрещать Церковь, напоминая верным о керигме и догматах. Над этим будут смеяться атеисты, но тем не менее это будет повальной модой эпохи. Некромантия из элитарной практики царей сложной судьбы станет увлечением домохозяек.