Многие из нас думали, что есть некий ангел смерти. Суровый, мрачный, непреклонный, неприступный и очень печальный, ибо работа у него — совсем не сахар. Я тоже так думал до определенного момента. Но перестал после того, как не нашел в Писании ни одного конкретного ангела смерти. Но это не означает, что я не нашел его вовсе.

Но давайте начнем с самого начала. Кто такой ангел? Если переводить это слово с греческого или с иврита, то он посланник, вестник, некий служебный дух. Но при этом дух бессмертный и обладающий прекрасной памятью. Мы встречаем ангела, изгоняющего Адама и Еву из Рая, видим его собратьев, охраняющих райские врата. Ангел утешает пророка Илью в пустыне, спасает иудейских отроков в печи вавилонского царя. Ангелов зрит Даниил в своем откровении, и именно ангел совершает болезненную, но необходимую трансформацию над пророком Исайей.

Но это в Ветхом Завете. В Новом Завете ангелы приносят две самые важные вести: Гавриил приходит к Марии и сообщает ей, что она примет во чреве и родит Спасителя. И ангелы же сообщают пришедшим к Гробу, что нет смысла искать Живого среди мертвых — Он Воскрес.

Ангелы служат человеку и Богу, но человеку они отнюдь не подвластны. Тонкий намек на это есть в Ветхом Завете. Как вы помните, Бог дал Адаму право наречь всякую тварь и тем символически обозначить свою власть над этой тварью. Это очень древняя логика: господин дает имя вещи, отец дает имя ребенку. Наречение или изменение имени — властный акт. Но человек не дает имен ангелам. Кроме того, он их даже не знает. То, что мы знаем как имена ангелов, — предикаты, некое описание их функций: Михаэль — «Тот, кто как Бог», Габриель — «Бог — моя сила», Уриэль — «Огонь Божий» и так далее.

^{Видение Исайи-пророка}

^{Средневековая миниатюра. The KB National Library of The Netherlands}

В этой сокрытости имен тоже есть смысл. В мире Античности считалось, что, обладая тайной чьего-то имени, можно звать, будучи уверенным в том, что тебя услышат, можно даже приказывать. Но мы не знаем ни имен ангелов, ни имени Бога-Отца. Разумеется, есть так называемый Тетраграмматон, а именно буквы ה-ו-ה-י, используемые в Ветхом Завете для обозначения имени Бога. Но, во-первых, во исполнение заповеди о непроизнесении всуе, по еврейской традиции при чтении Торы принято заменять это имя словом «адонаи» (то есть «мой господин»), тогда как настоящее звучание имени утрачено. Во-вторых, сами буквы, входящие в это имя, являются также буквами корня глагола «быть» — так, когда Моисей вопросил Всевышнего о Его имени, Тот ответил, что Он Есть Сущий. Он Тот, кто Есть. Сокрытость имени Бога в Писании можно объяснить невозможностью человеческого языка поименовать надкосмичного Творца вселенной. Он удивителен и неописуем настолько, что остается над-именным.

Но зачем наводить тайну на имена ангелов? Тому две причины. Первая заключается в том, что люди Древнего мира в регулярной религиозной практике предпочитали обращаться не к главным богам (до них и не докричишься), а к богам младшим, а то и вовсе к духам, коих именовали (в греко-римской ойкумене) гениями и демонами. И чтобы акцентировать внимание на Едином Боге, пророкам Израиля, а потом и христианам пришлось оставить служебных духов почти безымянными — названными предикативно, по исполняемой функции. По схожей причине в Книге Бытия не поименованы даже Солнце и Луна — они названы большим светилом и светилом малым, чтобы привыкшему к многобожию сознанию не за что было зацепиться в желании воздавать хваление творению кому-то еще, вместо Творца.

Вторая причина сокрытости имен ангельских состоит в намерении показать, над чем человек властен, а над чем — нет. Тайна ангельских имен есть четкая демонстрация того, что эти духи находятся за границами человеческой власти.

Что еще мы знаем об ангелах? Они ни разу не одинаковы, и среди них есть некая иерархия. Самых приближенных к Богу шестикрылых огненных серафимов мы встречаем в видении пророка Исайи, из многоглазых херувимов состоит престол Всевышнего, есть ангелы-хранители народов, есть ангелы-хранители людей, а между ними — серафимами, херувимами и ангелами — хранителями — есть еще несколько ступеней ангельской иерархии, на которых мы сейчас подробно останавливаться не будем. Но заинтересованных я адресую к книге раннего христианского автора, святого Псевдо-Дионисия Ареопагита «О небесной иерархии» — очень красиво и поэтично написанному тексту.

Важно отметить: сияние славы Бога таково, что ангелам, стоящим к нему максимально близко, — огненным шестикрылым серафимам — приходится закрывать себя четырьмя крылами, чтобы не сгореть. Само собой, это поэтический образ, слово, пытающееся себя отыскать, наиболее подходящая метафора. Никто из христианских богословов всерьез не рассматривал аэродинамические характеристики серафимов и сектор обзора херувимов. При этом мнения об их функции и даже символическом внешнем виде разнились. Например, святой Климент Александрийский, один из тончайших мыслителей ранней Церкви, почитал херувимов символом мудрости Бога. По этой причине они, как те, кто объемлет своим знанием всё, имеют двенадцать крыл — символ двенадцати знаков зодиакального круга. Что, в свою очередь, символизирует и постоянную подвижность (как подвижны звезды на небосклоне), и абсолютную завершенность (как завершен в двенадцати знаках год). А уже в XIII столетии Аквинат писал, что именно херувимы находятся к Всевышнему ближе всего. Но это детали.

И да, конечно, есть семерка архангелов, известных нам поименно: Михаил, Гавриил, Рафаил, Уриил, Селафиил, Иегудиил, Варахиил. Однако лишь первые трое из них упомянуты в канонических книгах Библии. Остальная четверка известна из источников апокрифических.

А теперь, после того как мы сказали несколько слов об ангелах вообще, стоит перейти непосредственно к ангелам смерти. Как такового ангела смерти, приходящего от Бога, Библия не знает. Однако в христианской традиции есть несколько подходящих благочестивых легенд. Согласно им, за праведниками приходит архангел-благовеститель Гавриил, сообщая, что труд и подвиг земного бытия окончены и пора собираться в Вечность. Именно Гавриил сообщил Богородице о ее кончине, невероятно красиво завершив земную историю жизни Девы: с его Благой вести все началось и с его вестью все окончилось.

^{Обращение апостола Павла}

^{Беноццо Гоццоли, XV век. The Metropolitan Museum of Art}

Но то Дева, а кто тогда приходит за всеми остальными? И вот тут начинается интересное: за каждым человеком приходит некий многоглазый ангел. А многоглазого мы знаем только одного — херувима. То есть вообразите себе: когда приходит час, тот ангел, из которых состоит престол Всевышнего, отлетает за душой человека, чтобы провести ее через суд, то есть через кризис неминуемого приближения к свету. И это невероятно красиво. Но настолько же и страшно. В конце земного бытия человеку суждено встретиться со своим Творцом. И эту встречу нужно суметь вынести, что само по себе непросто. Достаточно вспомнить, что даже великим пророкам Господь старается не являться лицом к лицу, чтобы они остались живы. С Моисеем, к примеру, Он говорит из облака или из объятого пламенем куста. Иезекииль же видит сияние славы и престол Всевышнего в видении, что, вероятно, и спасает его глаза. Апостолы Петр, Иоанн и Иаков пали ниц, когда сподобились узреть Преображение Христа на горе Фавор. И лишь Павлу, который на тот момент был гонителем Церкви, Христос явился во славе и без предупреждения, после чего будущий Первоверховный апостол ослеп на некоторое время.

Каждому человеку предстоит пройти через этот кризис, подняться на крыле херувимовом пред лицо Того, кто Есть. И вряд ли там будет судебное заседание, подобное египетскому суду Осириса, — с весами, пером Маат, заученными репликами ответов на ритуальные вопросы. Вряд ли вообще будет необходимость в вопросах, ответах и каких-либо словах.

Есть в Ветхом Завете ангелы, которые являют собой образ гнева Божьего, — не просто ангелы смерти, но ангелы бедствий. Это Шахат и Дэвэр. Шахат — ангел-губитель, который впервые встречается в Книге Бытия. Он низводит на землю воды Потопа, дабы истребить всё, что имеет дыхание жизни; он проходит по земле Египта во время событий Исхода, забирая душу каждого первенца. Дэвэр же пришел на израильтян язвой и мором. Кто именно из ангелов выступал в роли шахата и дэвэра — неизвестно и не очень понятно. Можно сказать, что это тайна. Как вы уже, наверное, заметили, Библия не стремится дать полную и подробную картину мира духов и посмертия: нам очень многое приходится предполагать.

Но не эти ангелы смерти — что херувимы, что шахат и дэвэр (кем бы они ни были) — привлекают мое внимание. Меня интересуют ангелы той страшной смерти, которая является смертью души. Меня интересуют демоны.

Само слово «демон» греческого происхождения. Оно означает просто некоего духа или не особо крупное божество. И значение этого слова очень похоже на то, что римляне разумели под словом «гений». Свои демоны или гении были у людей, рек, полей и ручейков. Демоны духовны, подвижны (само это слово означает в том числе подвижность). Они могут быть добрыми, могут быть злыми, могут вести себя как люди — то хорошо, то плохо. Сократа, к примеру, направлял к добру некий «добрый демон».

^{Падение мятежных ангелов}

^{Уильям Де Браилс, ок. 1250. The Walters Art Museum}

А уже христианская традиция берет греческий термин «демон» для обозначения тех ангелов, что отпали от Бога. Тут она идет вослед традиции иудейской, которая часто использует имена богов соседних народов для описания ангелов тьмы.

Демоны по своей природе — те же самые ангелы. Они созданы в третий день творения, бессмертны и бестелесны. Но есть у них и серьезные отличия. В силу того, что они отказались служить Богу и человеку и, как следствие, пали с Неба, у них вконец испортился характер. Смотрите, демоны — вечные маргиналы, им негде главу преклонить. На Небо они вернуться не могут, земля отдана нам, и потому они обретаются без определенного места жительства. Они духи злобы поднебесной, не принадлежащие ни одному из миров — ни горнему, ни дольнему.

К слову, именно по причине того, что они вечно между, многие богословы располагают ад не под землей, а именно в воздушном пространстве. И именно через ад проходит душа, увлекаемая многокрылым херувимом к небу. На этом мы сейчас подробно останавливаться не будем, про то — соответствующая глава.

Демоны злы еще и оттого, что людишки, на благо которых они, еще будучи ангелами, отказались нести свое высокое служение, наделены способностью к творчеству. Ангелы света к этой особенности человека относятся вполне положительно, на то они и ангелы света. А вообще, про это есть чеканная формула святого Иоанна Златоуста: «Не ангельское дело творить, ангельское дело — предстоять». Демоны же, неспособные к творчеству, оказываются неспособны ни к какой динамике, а значит, и к покаянию; иначе говоря, они не могут вернуться на Небо.

Остановимся на этом месте ненадолго. Смотрите, слово «покаяние» — достаточно плохой перевод на русский язык греческого слова μετάνοια, означающего и раскаяние, но прежде всего — изменение мыслей. С точки зрения античного человека это то еще творчество: сделать так, чтобы ты завтрашний не был простым продолжением тебя вчерашнего. То есть не только игра на дудочке, написание книг и картин, создание архитектурных шедевров, но и покаяние недоступно демону. Грустно ему.

К слову, было такое средневековое поверье, согласно которому странного попутчика или гостя можно было проверить, человек он или нет. Или если ясно, что точно не человек, то хотя бы понять, с какой стороны он пришел. Нужно было дать ему некую возможность проявить творческое начало: спеть вместе песню после чарки доброго вина или… сыграть в любую игру, ведь игра тоже творчество.

И тут на ум не может не прийти фильм Бергмана «Седьмая печать». Помните, как рыцарь Антониус предлагает явившейся Смерти партию в шахматы? Смерть соглашается. А вот если бы последовал отказ, то рыцарь вполне мог бы изгнать такого пришельца крестом и молитвой. Но пришелец сел за доску, значит, пришел от Того, к Кому и была бы обращена молитва рыцаря.

Именно творческую способность человека к изменению себя и мира вокруг демоны и стремятся извратить или затормозить, а то и вовсе направить на служение себе. И здесь я позволю себе быть подробным, но, надеюсь, не докучливым.

В Писании мы встречаем нескольких поименованных демонов. Но с их именами та же особенность, что и с именами ангелов, — это скорее предикаты, нежели имена: Асмодей (Ашмедай) — «Тот, кто искушает», Вельзевул (Баал-Зевуф) — «Господин мух», Аваддон — «Тление, прекращение бытия, гибель». И даже имя Сатана — тоже предикат, так как это слово означает «противник». И таким противником Бога и человека в разных книгах Библии могли назвать разных демонов, то есть это еще и переходящее наименование.

Ориген, один из ранних христианских мыслителей, именовал Сатаною демона Азазеля, о котором необходимо сказать несколько слов, говоря о смерти и ее посланцах.

Словом «азазель» иудеи нарекали обряд козлоотпущения, когда во время празднования дня искуплений и всепрощения первосвященник приносил в жертву Господу разный скот. Были среди этого скота и два козла, одного из которых приносили в жертву, а на второго первосвященник символически возлагал грехи народа, и его, этого козла, вместе с возложенными на него грехами изгоняли из города.

^{Козел отпущения}

^{Чарльз Моттрам по мотивам работы Уильяма Холмана Ханта, 1861.}

^{The Metropolitan Museum of Art}

И этот изгнанный и отверженный, на котором лежат грехи народа, проассоциирован с демоном Азазелем. Но не спешите ему сочувствовать. Логика этой ассоциации лежит в книге Еноха, во второй главе:

Азазель научил мужчин воевать, женщин — пользоваться зеркалами и косметикой, а также привил людям любовь к ювелирным украшениям. И началось то, что средневековые богословы впоследствии назовут potestas. Potestas — это зацикленный тип власти, характеризующийся тем, что один крутой воин убивает чуть менее крутого, забирая все его имущество, но неизбежно гибнет от руки еще более крутого. От классической пищевой цепочки, во главе которой стоит суперхищник, эту схему отличает то, что происходит она исключительно среди людей и на каждого найдется тот, кто вытащит клинок из его еще теплого тела. А ранее этот клинок туда внедрит.

И получается так, что все в поту и при деле: учатся махать палкой, строят стены, куют мечи и точат стрелы. Напрягают творческую мысль, изобретая все новые средства нападения, защиты и опять нападения. Но все это — бег по кругу, соревнование в искусстве убивать. Убивать ради убийства и ради того, чтобы завладеть чужим золотом и драгоценностями. Это движение? Да, но движение без развития. Творчество с отрицательным знаком. То самое извращение способности к творчеству, присущего человеку.

И в праздник очищения и всепрощения древние иудеи как раз и пытались избавиться от этого бега по кругу. Пытались остановиться, вглядеться в небо и понять, куда им направить стопы своя. И это чаяние мирного движения и мирного созидания прекрасно выразил Исайя-пророк во второй главе своей книги:

И так как Азазель этому противится, он и является ангелом смерти. Преимущественно смерти души. Он ангел ложного движения, ангел статики, выдаваемой за развитие.

К противоположному типу (если демонов вообще можно типологизировать) мы отнесем Бельфегора. Изначально он был одним из богов моавитов Ваал-Фегором («Господин открытия»), с которыми народ Израиля встретился во время Исхода из Египта. Центром его культа был город Ситтим, а сам культ отличался преизрядной половой разнузданностью, что вообще характерно для многих религиозных культов той эпохи и того региона. Достаточно вспомнить культ Астарты (Иштар), для которого у авторов книг Ветхого Завета тоже нашлось немало обличительных слов.

Вернемся к Бельфегору и тому, что случилось, когда израильтяне встретили его почитателей. Открываем двадцать пятую главу Книги Чисел, читаем:

Казалось бы, ну переспал кто-то с кем-то, зачем за копье-то хвататься? Но так картина может выглядеть для нас, но не для них. Смотрите: народ идет в Землю обетованную, идет по делу, бросив все нажитое в Египте. Может, и не все, но всю недвижимость — точно. И вот они приходят в земли некоего народа, где есть молодые и, надо полагать, красивые женщины, которые начинают вступать с ними в тесные отношения без намерений узаконить брак и родить детей. А таких женщин легкого поведения там в то время было аж три разновидности: проститутки обычные, храмовые и жрицы оргиастических культов. И вот многие мужчины, забыв начисто про жен, детей и то, что они куда-то шли, начинают участвовать в чужом религиозном культе. Да, участие не лишено приятных моментов, но тем не менее. Ни мысли о женах и детях, ни желания куда-то идти, ведь нам и тут хорошо. Болото сладкой патоки, которая хоть и хороша на вкус, но топит уверенно. И по вышеуказанным причинам Бельфегор — олицетворение лени и мизантропии.

При этом не только лени физической («мне никуда не надо, мне и здесь хорошо»), но и лени внутренней, душевной, в том числе выражающейся в отсутствии и эмпатии, и желании думать о ком-то, кроме себя. Иллюстрацию этого мы видим в приведенном выше тексте: народ и пророк переживают кризис, скорбно молясь у скинии, в которой сокрыт Ковчег, а некий человек, нимало не таясь, приводит одну из причин этого кризиса в свой лагерь, на глазах у Моисея и всего народа, приводит на потеху себе и своим братьям.

Как вы понимаете, мы сейчас вовсе не стремимся дать представление обо всех демонах, которые только есть в античных и средневековых христианских текстах — как канонических, так и апокрифических. Но, кратко описав Бельфегора и Азазеля, я попытался продемонстрировать два разных демонических полюса, два берега, два края. Полюс ложной активности, воплощенный Азазелем, и полюс статики и безразличия ко всему, кроме удовольствия, воплощенный Бельфегором. Но долина смертной тени, к сожалению, более многогранна.

^{Демоны Азазель и Бельфегор}

^{Из демонологического трактата Нового времени, 1863. Library of Congress}

После того как мы окинули мысленным взором долину смертной тени от восхода солнца до его заката, опустим глаза долу и попытаемся вглядеться в то, что находится там, в низине. А там под именем Аваддон скрыт еще один интересующий нас демон.

Аваддон, как было сказано выше, переводится как «гибель», но это слово имеет еще одно значение. Аваддон не только тот, кто губит и обитает в низине, но и сама эта низина, а еще отверстая могила и истребляющий огонь. Трудности в понимании сути этого демона добавляет и то, что в греческом переводе Библии он назван Аполионом, а это значительно усложняет контекст.

И суть этого падшего ангела теряется за таким множеством значений, она укрывается слоями очень похожих, но как будто противоречащих друг другу смыслов: могила и гибель стоят очень рядом, но это не одно и то же, равно как огонь и истребление.

И чтобы разобраться с этим, нам нужна какая-нибудь точка опоры. Пусть ею станет некий физический объект, некое место — та самая низина. Дело в том, что христианские авторы ассоциировали с Аваддоном не любую низину и не низину вообще, а вполне конкретное место под Иерусалимом — долину Генном (допустимы варианты Хенном и Енном). Вы наверняка слышали о ней как о геенне или о геенне огненной.

Но давайте с самого начала. Иудейское царство очень формально было местом победившего единобожия. Да, Давид внес Ковчег Завета в Иерусалим, а Соломон, его сын, построил Храм. Но тот же Соломон, находивший жен среди соседних народов, разрешал им устраивать святилища их родным богам. И к концу его долгой жизни, уговариваемый своими женами, он отступил от почитания Единого Бога и стал приносить жертвы и другим богам. То есть стал вести вполне языческий образ жизни, где главному богу — столица и огромный храм, но и остальным нужно что-то дать.

И после его смерти единое царство перестало существовать, расколовшись на царство северное — Израильское — и южное — Иудейское. Но сейчас не об этом, а о том, что в Иерусалиме практика поклонения языческим богам стала сначала элитарной, а потом и достаточно массовой. Хотя происходило это не в самом Иерусалиме, который был столицей Иудеи, а в вышеозначенной долине.

Там древние евреи поклонялись богам своих соседей, преимущественно финикийцев: Ваалу и Астарте. Точнее, Ваалам, так как слово «ваал» означает «господин», и таких господ там было много: Ваал-Берит — глава союза финикийских городов и племен, Ваал-Цур — бог Тира, Ваал-Фегор — бог Фегора. Да, тот самый Бельфегор, о котором мы писали выше и с культом которого народ Израиля встречался еще во времена своего путешествия по пустыне.

^{Соломон поклоняется идолам}

^{Юлиус Шнорр фон Карольсфельд, 1899. Library of Congress}

Культ этот был и кровав, и развратен. О второй части я уже писал, и повторяться у меня нет желания, а о первой стоит сказать несколько слов. Среди поклонников этого культа практиковались жертвоприношения собственных детей. Путем сожжения. Этот обряд назывался молк. Долгое время, из-за неясности толкования слова mlk в Септуагинте, считалось, что детей приносили на алтарь некоего бога по имени Молох. Но проблема в том, что ни один источник нам не сообщает ничего о божестве с таким именем. А в 1935 году немецкий семиолог Отто Эйссфельдт доказал, что молк — обряд жертвоприношения у западных семитов, а не имя того или иного божества.

Так об этом месте написано у пророка Иеремии:

Итак, в долине Генном евреи устроили финикийские тофеты — святилища под открытым небом для жертвоприношений и захоронения праха. По каким поводам приносились жертвы — до конца неясно. Есть версия, что детей сжигали в качестве заместительной жертвы во время неурожая, нападения врагов или иного кризиса. Но есть и другая версия, которая гласит, что в жертву нужно было приносить первенцев. Польский востоковед Эдуард Липинский, доказывая ее, цитировал отрывок из «Вавилонской теодицеи»:

Однако то, что началось при наследниках Соломона, окончилось в 620-е годы благодаря великой религиозной реформе царя Иосии. Он запрещает поклонения всем иноземным богам и ритуально оскверняет места их культа. В то время и в том регионе любой культ был обязательно связан с чистотой — как физической, так и внутренней: перед ритуалами совершали омовения, иногда держали во рту соль, постились, надевали чистую, а часто и новую одежду, тщательно убирались в месте проведения обряда. По этой причине вместо того, чтобы разрушить то или иное культовое место, его достаточно было сделать нечистым. Кроме того, абсолютно невозможно разрушить долину Генном, ведь она часть ландшафта, там особо нечего ломать.

И царь распоряжается использовать это место для сожжения бытовых отходов, трупов казненных преступников и павших животных. И Генном превращается в свалку. Вы наверняка легко нарисуете ее образ перед своими глазами: большие кучи мусора, которые тлеют, а временами, благодаря выделяющимся в процессе гниения газам, горят очень сильно, выбрасывая в небо огромные клубы жирного черного дыма и распространяя вокруг тяжелый смрад. И мухи роятся над падалью.

Вот здесь и обитает демон Аваддон. В низине, бывшей местом разврата и гнуснейшего из всех видов человеческого жертвоприношения, которая стала помойкой, где черви соревнуются за добычу с пламенем. К слову, есть гипотеза, что для поддержания горения в долине и для некоторой дезинфекции в огонь добавляли серу. Так что запах серы, связанный в нашей культуре с адом и нечистью, оттуда.

И сейчас становится понятнее то многообразие контекстов и смыслов слова «Аваддон». То, что вначале немного сбивало с толку, когда это слово употреблено и в значении могилы, и в значении гибели, и в значении огня.

Постоянно горящая свалка — могила для преступников, а нахождение там долгое время несет смерть, так как можно задохнуться от дыма, потерять сознание от смрада, подцепить заразу.

Интересен и другой момент: Аваддон ассоциируется с бездной. И ассоциируется он по той причине, что у помойки нет дна. Жидкости, выделяемые отходами, настолько пропитывают почву, что неясно, где эта нечистота заканчивается и начинается чистая земля.

Но в разговоре об Аваддоне важно не только то, как этого демона и место его обитания представляли физически (с этим мы разобрались), но и то, какое отношение он как ангел смерти имеет к той статике или к извращению творческой возможности человека, о которых мы говорили, описывая Азазеля и Бельфегора.

Чтобы объяснить свое понимание, проведу мысленный эксперимент, точнее наблюдение. Что будет, если некое животное погибнет в лесу? Оно достаточно быстро исчезнет: его растащат звери и птицы, а остальное просто истлеет. И уже через год (а то и раньше) ничего на этом месте не будет напоминать о том, что здесь кто-то расстался с жизнью.

Но если мы навалим кучу трупов, щедро посыплем все это серой и подожжем, то таким действием отравим место, на котором это случилось, сделаем его непригодным для жизни: нечистоты уйдут в почву, а дым отпугнет падальщиков.

И я бы метафорически уподобил эту картину лжи или заблуждению. Некая ложь, взятая единично и сама по себе, будет достаточно быстро разрушена правдой. Я думаю, все вы замечали, что лжи, чтобы не быть выведенной на чистую воду, требуется еще одна ложь, которая ее покроет, и еще одна, и так до бесконечности.

Заблуждение, взятое само по себе, тоже будет быстро разобрано критиками по кусочкам. Но если класть одно заблуждение на другое и не подпускать никого, кто мог бы его разобрать, то там зародится новая жизнь, опасная и ядовитая, и начнет отравлять все вокруг себя.

На это толкование меня навела двадцать восьмая глава Книги Иова. Вот этот фрагмент:

А это значит, что истины Аваддон не знает, но знает нечто, что рядом. Он слышал слух об истине. А слух об истине без нее самой можно трактовать как ложь или упорство в заблуждении. И в этом образ смерти данного ангела. Стоит сказать, что там, в этой долине смертной тени, он пребывает не один: тучами навозных мух, распространяющих неведомые болезни, над ним кружит Ваал-Зевув — Вельзевул, наш следующий объект.

Он интересен потому, что в Писании он назван князем бесовским. Наравне с Азазелем это один из тех, кто удостоился сомнительной чести именоваться сатаной, противником. И о нем есть прекрасная евангельская история, которую стоит повторить. Вот она в изложении святого апостола Луки:

Что нам нужно извлечь из этого отрывка и при чем здесь Вельзевул? Обратите внимание на место обитания бесноватых — гробовые пещеры, где разлагаются трупы, а в специальных сосудах (оссуариях) лежат кости погребенных давно. Это место максимальной ритуальной и физической нечистоты. Этих демонов так много, что они именуют себя легионом, то есть их можно уподобить рою мух. И действие этого роя — безумие жертвы. Не менее важна и разрушающая особенность этих существ: оказавшись в свиньях, они их немедленно утопили. Уверен, Христос знал, что так и будет, но ради не знавших зрителей Он попустил этому свершиться.

Не менее интересно и то, что случится потом. Бывший бесноватый, надев одежды, хотел последовать за Господом, но был отослан им к своей семье — уникальный случай. Обычно Христос никому не препятствует идти вослед Ему. Но Он всегда возвращает семьям воскрешенных мертвых. И вот здесь, как мне кажется, ответ. Бесноватый из земли Гадаринской был мертв: он находился в гробу, его ум не производил ничего, он был наг, как наги мертвецы (иудеи хоронили усопшего без одежды, но заворачивали в саван). И мертв он был как раз той страшной смертью, ангелами которой являются те, о ком мы здесь говорим.

^{Исцеление бесноватого}

^{Пол Брил, 1601. Bayerische Staatsgemäldesammlungen — Alte Pinakothek München}

Вернемся к разговору о Вельзевуле. Евреи из числа врагов Христа, да и просто зеваки утверждали, что Он изгоняет бесов силою именно Вельзевула. То есть именно этот демон ассоциировался у них с нечистотой, агрессивным отношением к людям и их собственности и умением поражать разум человека.

И он находится в прямой взаимосвязи с Аваддоном (хотя вообще все демоны — в прямой связи друг с другом), ибо зараза вельзевуловых мух произросла на аваддоновом гноище. Но если Аваддон опасен, когда к нему приближаешься и всматриваешься в его бездны, то его собрат сам выходит на поиски своей жертвы, сам встает против человека и его Творца. И потом называется сатаной.

Но когда мы говорим о сатане, то обычно представляем себе дьявола, Люцифера, Древнего змия — главу ада. И это не Азазель и не Вельзевул. Это Сатана, он же Люцифер, Дракон, Древний змий, Злой ангел и Злой дух, Искуситель, Отец лжи, Человекоубийца, Князь бесов и мира сего. Самый, наверное, сложный из тех, о ком мы здесь говорили.

И сложность начинается уже с самого его именования. Дело в том, что каждый демон может быть контекстуально назван сатаной, то есть противником Бога и человека. Однако есть и Сатана с большой буквы, тот, о ком Спасителем были сказаны слова: «видел Сатану, падающего с неба как молния». И эта проблема множественности имен есть маркер того, что мы не совсем понимаем, с кем именно имеем дело.

Но это совсем не то же, что и отсутствие имени Бога. Бога мы не можем никак назвать потому, что Он беспредельно выше любого возможного именования и не умещается ни в какое слово. А Сатану мы не можем поименовать по причине его постоянной изменчивости и склонности к игре в прятки: посмотрите на множество имен, приведенных выше, — как много у него лиц.

И начнем мы с лица, явленного нам первым: со Змия, который хитрее всех зверей. Как Сатана стал Змием? Мне кажется, что ответ тут лежит в глубоком библейском символизме: тот, кто был светел, как заря, и пребывал выше всех ангелов, оказался свержен с Неба за гордость и зависть и стал ниже всех, стал пресмыкающимся. То есть мы видим здесь бинарную оппозицию максимальной высоты и максимальной низости: от того, кто созерцает престол Бога, до того, кто созерцает пятку человека.

И в момент встречи с человеком Сатана являет то, что можно считать его основной особенностью: предлагает искушаемому несвойственные ему желания. Что он говорит Еве? Что, вкусив плод от древа познания, она и ее муж станут как Бог. Но в Писании мы нигде не встречаем несбыточных мечтаний Адама и Евы по поводу того, что они не как Бог. То есть такого желания у них никогда не было, пока Лукавый им эту мысль не закинул.

^{Адам и Ева}

^{Лукас Кранах Старший, 1528. Detroit Institute of Arts}

А чьим изначально было желание стать подобным Богу и злость от того, что это невозможно? Сатаны. И вот это интересно: Лукавый губит Адама и Еву тем, что подбрасывает им свое желание. Но делает это так, что они воспринимают его как собственное. Вот именно здесь и лежит основание того, что его величают Лжецом и Отцом лжи.

Эту особенность сатанинского искушения поразительно точным образом прозрел великий датский философ, основоположник направления экзистенциализма Сёрен Кьеркегор. По крайней мере, именно читая его, я пришел к выводам, которые сейчас изложу. Лукавый подкидывает человеку свою идею, а человек, не сумевший понять, откуда ему на ум пришла эта мысль, воспринимает ее как собственную, и тут начинается интересное. Человек видит разрыв между своими возможностями и новым желанием и впадает в отчаяние, так как разрыв непреодолим. А отчаяние есть ступор воли, творческой энергии и, если брать шире, то и жизни. Отчаяние — статика смерти.

И на этом моменте я бы хотел ненадолго остановиться подробнее. Реальность есть удовлетворенная возможность. Возможностей у человека много, но реальностью становятся только те, которые удовлетворяются. Реальность же отчаяния состоит в неспособности удовлетворить эти возможности. Просто нарисуйте перед своим мысленным взором эту картину: масса возможностей, масса вариантов сделать то или другое, но нет сил и способностей сделать хоть что-нибудь. К слову, именно по этой причине Сатана обычно изображается грустным и обитающим в пустыне. Именно потому, что ни одна из возможностей не реализуется. У Лукавого — потому, что он потерял связь с Богом и, соответственно, способность к творчеству, а у искушаемого человека, попавшего в его сеть, — по причине чудовищного разрыва между предлагаемой возможностью и реальными силами.

Тут мне могут возразить, заметив, что человек так и развивается: растит свои силы, закрывает дефициты и постепенно приближается к реализации того возможного, которое он себе наметил. Но сам он этого не может достичь, ему нужна помощь наставников, друзей, семьи и, раз уж мы говорим о христианском миропонимании, Бога. Но Лукавый — гордец. Одинокий гордец. Вместе со стремлением к реализации некой возможности он дает человеку и эту гордость, прекрасно выраженную булгаковским Воландом: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами все дадут!» По сути, это запрет на просьбу о помощи, запрет на молитву и, главное, запрет на принятие помощи. Да, и на принятие помощи в том числе. Если человек не умеет просить, то он не умеет и с благодарностью брать. Так что Воланд здесь хитрит, по своему обыкновению. Если прочитать его слова просто, то может сложиться впечатление, что не проси, подожди, все принесут готовое. Но если сидеть и ждать, и ничего ни у кого не просить, то не факт, что дадут, не факт, что дадут именно то, что нужно, и не факт, что сумеешь взять. И как бы человеку тут не остаться в одиночестве, как и тому, кто дает ему такие восхитительные советы. И здесь есть еще один момент: если не просить то, что нужно, а ждать, что дадут, то давать идеи, мысли, случайные встречи с высокой долей вероятности будет совсем не Бог.

^{Сатана на троне в Пандемониуме}

^{Джон Мартин, ок. 1823–1827 гг. The Rijksmuseum}

Теперь, с вашего позволения, оставим Кьеркегора и обратим внимание на сцену искушения Христа в пустыне. Это очень важный сюжет в Библии, показывающий, как нам может быть предложена смерть.

Итак, Господь удаляется в пустыню ради поста и молитвы. Удаляется после того, как он вошел в Иордан, приняв крещение от Иоанна. Но тут что интересно? То, что люди входили в Иордан, чтобы оставить там свои грехи, смыть их с себя, а Христос вошел в эти воды, чтобы очистить уже их, символически принять на себя грехи всех людей и уничтожить их впоследствии на Кресте.

Вот как об этом искушении повествует Матфей:

Мы видим здесь три искушения: голодом, гордыней и верой. Аллегорически это можно толковать как искушения недостатком ресурсов, несоразмерностью желаний и недоверием. Идеальная совокупность причин, приводящих к отчаянию, о котором мы говорили выше.

Но не только отчаяние орудие смерти Лукавого. Он обладает разнообразнейшим набором инструментов, на которых мы сейчас не будем останавливаться, так как они не совсем попадают в тему данной книги.

Завершая этот раздел, скажем еще об одной вещи: почему Господь не уничтожит всех этих негодных духов?

Причин тому две. Первая заключается в том, что они наказаны нами. Да-да, не только мы наказаны ими, но и они нами, притом в гораздо большей степени. Смотрите: потенциально каждый человек, согласно христианскому вероучению, способен попасть в рай. То есть каждый из рожденных может не послушать хитрость Азазеля, обойти Аваддона, отогнать мух вельзевулова зломыслия, не утонуть в болоте лени Бельфегора и, будучи искушаемым, стать не искусившимся, но искушенным. А теперь представьте, какой это удар по гордости бессмертных демонов, существ, по словам Достоевского, нечеловечески умных и настолько же злобных.

И из этого же следует вторая причина: демоны — орудия нашей святости. Согласно христианскому учению, побеждая их, мы учимся побеждать смерть.