Все ракеты ушли за шесть коротких, судорожных залпов. Боезапас иссяк. Пустые направляющие теперь были бесполезны, а подвоз боеприпасов ещё не наладили — вечная беда любой войны, где логистика всегда опаздывает на шаг за смертью. Тем не менее, я добился главного угроза обстрела наших стен тяжёлыми камнями была отсрочена. Не остановлена насовсем? Нет — они построят новые, я знал это, — но отсрочена на те драгоценные дни, которые, быть может, спасут чью-то жизнь.

Урги… Мне до тошноты не хотелось разглядывать их вблизи, видеть их лица, их уродство. Но пришлось. Война требует знать врага в лицо, даже если это лицо вызывает омерзение. Мне нужно было понять, кто ими командует, найти ту волю, что гонит их на убой, но, к моему стыду и растерянности, это оказалось задачей неочевидной. В этой кишащей массе не было видно генералов в плюмажах.

Эти существа, внешне напоминающие зверей, вставших на дыбы в насмешку над человеком, как я уже успел убедиться сам, были весьма весьма искусными наездниками. Я всматривался в оптику, приближая изображение, и видел детали, от которых мороз шёл по коже. Их нижние конечности, мощные, жилистые, поросшие густым, свалявшимся мехом, были вывернуты коленями в обратную сторону. Эта анатомическая особенность делала их пешую походку нелепой, подпрыгивающей, словно у гигантских кузнечиков. Казалось бы, создание с таким строением ног не может сидеть верхом. Однако, вопреки всякой логике, эта их уродливость нисколько не мешала им держаться в сёдлах. Более того, они словно врастали в своих скакунов, образуя единый кошмарный организм.

Тёмно-коричневые, бурые и антрацитово-чёрные тела ургов, прикрытые лишь жалким подобием доспехов — ржавыми пластинами, костяными щитками, — были замотаны в невообразимые лохмотья и плохо выделанные, смердящие шкуры. Всё это сливалось с чёрной лоснящейся шерстью их тауро. Всадники и звери составляли ту самую неумолимо надвигающуюся на стены угрожающую монолитную массу дикой орды, перед которой разум пасует.

Топот копыт их скакунов был подобен перекатам грома, заглушающим даже биение собственного сердца. Земля дрожала, передавая эту дрожь стенам, башням, и, казалось, самим душам защитников. Они не кричали. Эта тишина пугала больше всего. А даже если бы они что-то и вопили в своей звериной ярости, это было бы занятием совершенно бесполезным. Сколько ни кричи, сколько ни рви глотку, а несущуюся с гор снежную лавину переорать не получится. Стихия глуха к звукам. Это занятие заведомо обречено на провал, как попытка остановить рукой водопад.

Я поднял манипуляторы импа. Тяжёлая сталь повиновалась малейшему движению моей мысли. Системы наведения, холодные и бесстрастные, начали захватывать цели. Зелёные рамки вспыхивали на визоре, очерчивая живых существ, превращая их в мишени, в цифры, в статистику. Десятки. Сотни. Целое море целей.

Сейчас была только страшная, гнетущая необходимость убивать. Убивать много, методично, безжалостно, чтобы эта бурая, вонючая волна не перехлестнула через парапет, не затопила улицы, не ворвалась в дома к тем, кто сейчас, затаив дыхание, сжался за нашими спинами, наивно веря в нашу силу и милосердие.

Но милосердия сегодня не будет. Будет только огонь. Очищающий и пожирающий.

— ДА БУДЕТ ОГОНЬ! — проорал имп инфренальным голосом.

Мы открыли шквальный огонь из автопушки, решив опустошить боезапас до дна, вычерпать эту чашу досуха. Грохот первых очередей разорвал тягостную тишину, и время, до того тягучее, как патока, вдруг сорвалось в бешеный, безумный галоп. Имп вздрагивал всем корпусом в экстазе разрушения, выплёвывая смерть в кишащую массу.

Очереди по три — шесть снарядов уходили вниз, в плотную толпу. Каждый снаряд был вестником гибели. Они перепахивали сырую землю вместе с живой плотью, превращая ряды наступающих в рубленый кровавый фарш. Я видел, как разлетаются куски тел, как лопаются шкуры, как валятся могучие тауро, подминая под себя всадников.

Рядом, на башне, захлёбываясь собственным лаем, заговорил крупнокалиберный пулемёт. Его трассеры чертили в воздухе огненные линии, сшивая пространство. Пули рвали плоть, вздымали фонтаны мутной воды и грязи во рву. К нему тут же, словно подхватив чудовищную песню, подключился пулемёт на соседней башне. Стена ощетинилась огнём.

Но урги шли вперёд.

Это было непостижимо. Потому что противоречило инстинкту самосохранения, заложенному в каждом живом существе от червя до человека. Угри шли, переступая через упавших товарищей, наступая копытами на ещё живых, корчащихся в агонии. Они не смотрели на разорванных, на кишки, вываленные в грязь. Кровожадные твари смотрели только вверх, на нас, на стену. Они шли с тупым, механическим упорством, которое страшнее любой горячей ярости, ибо в ярости есть страсть, а здесь был лишь холодный фатализм насекомых.

Только с виду, с высоты моего положения, могло показаться, что урги не заметили потерь. О, нет, они заметили! И отреагировал мгновенно и жестоко.

Среди массы тел я вычленил фигуру, отличавшуюся от прочих. Восходящий. Их шаман.

В меня, обманчиво медленно, с низким гудением летел огненный шар размером с хороший футбольный мяч. Он пульсировал, меняя цвет от багрового до ослепительно-белого.

Увы, мой мех не был танцором. Имп — машина мощная, но тяжёлая и инертная. Увернуться от заклинания, летящего с такой скоростью, мне нечего было и думать. Любая попытка маневра заняла бы секунды, которых у меня не было. Оставалось уповать только на крепость брони, на мастерство тех кузнецов и инженеров, что создали эту стальную скорлупу.

Внутри всё сжалось в ожидании удара. Страх, липкий и холодный, шевельнулся в животе. Но я не позволил ему парализовать меня.

— НУ? ДАВАЙ! — громыхнул имп.

Не дожидаясь, когда огненный вестник смерти долетит до меня и проверит мою броню на прочность, я с остервенением перевел прицел автопушки туда, откуда Восходящий противника отправил своё заклинание.

Зеленая рамка захвата мигнула и стала красной.

— УМРИ!!! — приказал имп.

Огненный Шар попав в броню раскалил её до красна, но не пробил.

Я/мы выпустили ещё несколько длинных очередей из автопушки. Снаряды легли кучно. Место, где стоял маг, превратилось в облако пыли, огня и разлетающихся осколков. Я не видел, попал ли я в него лично, но источник магии был подавлен грубой кинетической силой.

Накатывающая волна рогатой кавалерии словно споткнулась об эти очередь. Их ритм сбился, передние ряды смешались, задние напирали, создавая давку. Они замедлились, потеряв на миг свою пугающую слаженность.

Но мне, охваченному боевым безумием, этого показалось недостаточно. Ярость требовала выхода. Я/мы хотели не просто остановить их, а уничтожить, стереть, вдавить их в землю и растоптать. Я/мы открыли огонь ещё и из спаренных крупнокалиберных пулеметов.

Вниз, на камни стены, с веселеньким звоном посыпались латунные водопады стреляных гильз. Они падали блестящим красивым дождём, звеня, как монеты, которыми я расплачивался за свою жизнь чужими смертями. Этот звон стоял в ушах, перекрывая грохот выстрелов.

Я видел через оптику, как пули находят свои цели. Я видел, что ни один выстрел не ушёл мимо в этой плотной, живой массе. Промахнуться было невозможно. Каждая пуля — это чья-то прерванная жизнь, чей-то конец.

— ЗА МАНААН! — снова от души проорались мы.

Но на этот раз, после нашего перфоманса, боевой клич был подхвасчен на стенах. Защитники открыли огонь из ручного оружия. Городские укрепления щедро огрызнулась огнём.

467

После наших с импом воплей и стрельбы повисла тишина. Она не имела ничего общего с покоем. Такое затишье приходит на поле боя в те редкие мгновения, когда воздух ещё не успевал сообразить, что его сейчас начнут рвать, и потому стоит неподвижно.

Осадные орудия ургов дымились в стороне, искалеченные, обугленные, похожие на огромные ребра дохлого зверя. Их расчёты исчезли в серой массе, будто и не существовали никогда, а сама Орда, лишившись привычной тактики, отреагировала так, как реагирует дикий зверь, которому сломали зубы. Урги пошли в лоб.