Мой товарищ Кугель[93] говорил мне, что ему звонила по телефону Липецкая, спрашивала мой адрес, но, очевидно, раздумала приехать, так как ее в моей берлоге не было.

Ты, часом, не собираешься в Москву теперь? Было бы очень хорошо, если б ты приехал.

Не знаю, правильно ли я поступил, на этих днях мне предложили работу, но из соображений учебных я отказался, дело в том, что работа ответственная, требующая большого напряжения, и если б я ее взял, то все мои занятия полетели бы к черту. Я как раз взялся за самый большой зачет на всем факультете – физическую химию. Думаю, что к концу апреля осилю его. После этого фактически университет в основном будет закончен – останутся только «хвосты». Ты знаешь, батько, мне бы очень улыбалось взять практику летнюю в Донбассе, уж больно мне надоела Москва. Но, с другой стороны, я теперь пытаюсь устроить Гале практику в Москве; если это удастся, то мне придется тоже остаться здесь. Если же нет, то не будет смысла сидеть в Москве. Как ты думаешь, у вас там нельзя было б в этом случае устроиться – хотя бы в вашем институте? Я бы лазил каждый день в шахту вместо всех вас?

Ну ладно. Буду кончать. Кланяйся Ольге Семеновне,

как ее здоровье

Пиши мне чаще чем раз в месяц, дорогой мой, ей-богу, это нехорошо.

Крепко тебя целую, твой Вася.

26 марта 1929 г.

6 апреля 1929, [Покровское-Глебово]

Дорогой батько, получил сегодня твое письмо и, в отличие от некоторых, тотчас же отвечаю. Бедная Ольга Семеновна, как же это ее угораздило так неловко упасть – шутка сказать, 10 недель пролежать в гипсе, да еще, вероятно, с сильными болями. Передай ей мое всяческое сочувствие. А ты, батько, на все фронты, и по службе, и в качестве «сидельца». Что у меня хорошего и нового? Пожалуй, ничего нового. По-прежнему занимаюсь. Готовлю теперь «кита» – физическую химию и работаю в термической лаборатории. «Кит» очень большой, чтобы сдать его, надо прочесть 3 тома Каблукова, книгу Ле Блана и зверскую «Теоретическую химию» Нернста[94]. Единственное спасение – то, что предмет чрезвычайно интересный, и я читаю и плаваю в формулах с большим удовольствием. Это не техническая химия, где все приходилось брать зубрежкой. Любопытно, что за этим чтением и разбором формул не замечаешь, как бежит время. Сел утром, кажется, что прошло два часа, глядишь, уже пять часов вечера. Термическая лаборатория мне тоже нравится – очень занятно измерять t° с точностью до тысячных долей градуса (мы определяем скрытые теплоты испарения, теплоемкости, теплоты реакций); чтобы не влиять на показания термометра теплотой своего тела, мы наблюдаем температуру через зрительную трубу, и очень смешно глядеть на градусник на расстоянии трех аршин.

В общем, этот период учебы интересный и нравится мне. Зато после него пойдет опять зубрежка, будь она проклята, но опять-таки «зато» после зубрежки я буду fertig[95]. Заниматься я буду, вероятно, до первого июня, а затем возьму практику. Дело как будто клонит к тому, что Галина практика будет в Москве, следовательно, и я останусь здесь. Я думаю, что не стоит тебе заране говорить с кем-нибудь по этому поводу, поскольку вопрос о моей поездке совсем еще не решен.

От мамы получил сегодня письмо, она пишет, что не имеет от тебя писем, и, так же как ты о ней, справляется у меня о тебе. Ох и писатель же ты, батько, скупой. Весна, которая меня радовала, «тюкнула», опять холодно, такое зло берет на этот северный климат; у вас, наверное, тепло уже? Ну-с, вот, поговорили. Могу сказать, что психически последнее время я себя чувствую хорошо и что мое всегдашнее скверное настроение из всегдашнего сделалось довольно редким. Батько, дорогой мой, если ты не так уж экстра занят, то пиши мне почаще, чем раз в месяц. Очень прошу тебя об этом. Будь здоров. Крепко тебя целую, Вася.

Пламенный, пролетарский привет Ольге Семеновне.

6 апреля 1929 г.

10 апреля [1929, Покровское-Глебово]

Дорогой папа, получил твоих два письма. Я не знаю, что говорил Лобода[96] Наде, что говорила Надя тете, тетя Ольге Семеновне и что писала Ольга Семеновна тебе. Это раз. Два – это то, что пишу я тебе об этом всем не для того, чтобы оправдаться, держать ответ перед грозным отцом или даже исповедоваться перед тобой (кстати, исповедоваться я не мог бы ни перед кем, так как у меня нет ни высоких заслуг, ни преступлений), а пишу, во-первых, потому, что, зная, как тебя все это огорчает, хочу тебе рассказать «всю правду», а во-вторых, потому, что смешно было бы обойти молчанием такую штуку, когда она возникает между мной и самым близким мне человеком. Начну с занятий. Ты чего-то не понимаешь? Я тоже не понимаю, чего ты не понимаешь. Поэтому начну с начала. Сентябрь месяц у меня ушел на гонку за лабораторией. Затем до половины октября я готовился к предварительному зачету по органич〈еской〉 химии. Затем до Рождества работал в лаборатории. Приехал в Москву из Бердичева 11 января и до февраля бил баклуши, так как в лаборатории был ремонт. Затем продолжал работать в лаборатории орган〈ической〉 химии и закончил ее в середине марта. Работа затянулась, т. к. то не было реактивов, то сама работа не клеилась: на последних два синтеза я потратил около трех недель, роясь в немецкой литературе и переделывая их в лаборатории: не выходили. Теперь я готовлюсь к зачетам и работаю весьма много. Мое мнение о истекшем годе: работая в лаборатории до 7 ч. вечера, т. е. 7–9 часов в день, я мог бы с часов 9 до 12 ночи заниматься теорией. Этого я не делал, читая беллетристику или препровождая время с товарищами. Время свое я мог бы уплотнить, но не сделал этого и, откровенно говоря, жалею об этом теперь. С другой стороны, это был, пожалуй, самый мой продуктивный год в Москве. Резюме: сделано за год много, но сделать можно было еще больше.

Я пишу, что год прошел. Это не так. Осталось еще добрых два месяца с хвостиком работы. За это время мне нужно сдать зачеты: «Методы количественного анализа» (это весовой, объемный, газовый и электроанализ – курс, не имеющий отношения к лаборатории, которую я работал летом), органическую химию – теоретический курс – здесь работы месяца на полтора, т. к. материал чертовски велик, и, наконец, пару пигмеев – геологию и кристаллографию, недели две работы. Кроме того, я посещаю практич〈еские〉 занятия по геологии и кристал〈лографии〉, это раз в неделю по 2 часа, но эти-то последние меня и привязываю〈т〉 к Москве. Надеюсь, эту программу к 15 июня выполнить, и тогда на будущий год мне останется только лаборатория физической химии и один зачет – технич〈еская〉 химия. Уф! Вот тебе подробная сводка моих учебных дел.

Теперь относительно пивных. Я действительно довольно часто посещаю их. Но между посещеньем пивной и пьянством нет сходства. Зайти в пивную и выпить бутылку пива – в этом нет ничего ужасного. Конечно, бывали случаи, когда я, действительно, солидно выпивал – не только пиво, но и водку и был пьян как «сапожник», однажды даже поехал в Ригу, в той самой комнате, где когда-то жил вместе с Лободой.

Но и в такой выпивке, устраиваемой раз в месяц или полтора, я не вижу ничего ужасного. В самом деле, такие выпивки не вредны для здоровья потому, что они редки. Такие выпивки не мешают работе опять-таки потому, что они редки. Ты скажешь: можно втянуться. Совершенно верно. Но втянуться может или очень убогий, или очень и очень несчастный человек. Я же не умственно убогий, а когда я чувствую себя несчастным или одиноким, у меня нет ни малейшего желанья пить, наоборот, выпиваем мы, когда хочется повеселиться, попеть, «побаловаться». Я знаю, что ты держишься другой точки зрения и считаешь, что все это даже в самых малых дозах – свинство. А мне кажется, что это не плохо; конечно, хорошего в этом тоже ничего нет. Вероятно, тебе писали про этот мой «грех». Относительно того, как я себя вел по отношению к Лободе, что ты пишешь, что и ты бы меня назвал хамом – я ума не приложу, чего я такого сделал.