«Глупая мышь слишком долго занималась мышиным ремеслом. Она не может с собой сладить. Это сильнее ее. Она хочет знать. Хочет докопаться. С одной стороны, это гнусно. Но, с другой – это проявление любви. Я обругаю ее как следует, а потом скажу:

– Глупая мышь, что вы можете так узнать? Слишком дорого вам обойдется адрес ничего не значащей дурочки, а меня вы отбросите дальше звезд. А ведь я вам нужен! И если до меня дотянулось сомнение, я начну сомневаться во всем. Буду опасаться за свои письма, телеграммы, бумаги, будет страдать мое целомудрие^[139], а я так чувствителен в отношении всего, чем сердечно дорожу. Каждое задержавшееся письмо разбудит во мне подозрение, я начну винить вас в тысяче вещей, за которые вы не в ответе. Прижмите свою головку к моей груди и позвольте вам помочь. Мне не нужны умопомрачительные сеансы лжи. Я не могу ошибаться во всем. Вы отрицаете все, и я уже ничему не могу поверить. Глупая дурацкая мышь, помогите мне вам помочь!

И опять я уперся в стену.

Консуэло, Консуэло, вы хотите увидеть настоящие жизненные проблемы? Хотите помогать жить?

Консуэло, вне правды это невозможно.

Прощайте, до встречи.

А.

«Мне кажется, я говорю с девочкой из сказки».

Антуан – Консуэло (Нью-Йорк, 1942)

59. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, 1942)

Вы знаете, Консуэло, мне кажется, вы не понимаете, в чем моя проблема.

Я хлопотал, чтобы вы приехали, надеялся и волновался. Я говорил себе: «Если она полностью переменилась, я буду счастлив. Война прошла без нее. Может быть, она поняла, что важно в жизни. Может быть, она поняла, что такое участие и надежность». Но все, что от вас, для меня так болезненно (возможно, из-за глубокой любви), что мне нужны подтверждения. Необходимы. Вы упрекаете меня, что я не принял вас сразу, но мне необходима уверенность, что я не покончу с собой. Если я снова приму вас всем сердцем, то как смогу выжить, если иллюзии развеются? Тогда, в первый раз, я едва не умер от тоски, изнеможения, горя. Я не могу рисковать, бездумно приняв ненадежное примирение… Меня починили, но я был сильно, сильно изношен, по крайней мере, сердцем.

Не подумайте, что я сужу вас за все эти ужасные истории с ящиками. Консуэло, маленькая-премаленькая девочка, постарайтесь меня понять. Я не обвиняю, мне просто очень больно, и я рассказываю о своей боли. После вашего приезда начались очень странные совпадения. Крайне странные. Тысячи всяческих мелочей, я уж не говорю о кнопке «открыто» на моей двери всякий раз, когда приходит Амели, а потом и вы. Много и других всяких совпадений. Но я не полицейский. Мне претят ловушки. Я мог бы узнать все достоверно, но все это вместе мне кажется низостью. Так что я полагаюсь на приведенное в отчаяние чутье. Но вы, вы-то ведь все знаете, детка Консуэло. И это не упрек, клянусь, я делюсь с вами горем… Больнее всего мне от ваших торжественных клятв, а не от этой мелочной возни. Вы клянетесь так искренно, но вы роете пропасть между нами, если в клятвах нет правды. Я же не смогу вам верить. Конечно, чтобы не умереть от отвращения, я, в конце концов, предпочту верить вам, но с тяжкой горой на усталом сердце.

Поймите, я вовсе не о том, какая Мадлен. Я хочу понять, каким образом она может знать наизусть длинные фразы из писем Нада^[140], лежавших в ящике, который вы поклялись, что не открывали. Вы не поняли, что меня потрясло. Не поняли, что в этот вечер я снова услышал от вас ваши давние клятвы, и они разъели мне душу и печенку. Я не о том, что вы сделали то или сделали это. Мое прощение бескрайне, как земля. Я о том, как фантастически вы лгали. О том, что я не смогу вам больше поверить. Я почувствовал себя в безысходном отчаянии оттого, что лишился этой возможности. Я не нуждаюсь в словах: я ищу очаг, участие, чудо взаимопонимания. Детка Консуэло, люди не лгут. Детка Консуэло, вы не лисица в капкане, которая защищается от охотника. Детка Консуэло, я не охотник. И если просил вашей любви, то и ради того, чтобы погрузиться в великую сладость прощения. Чтобы начать жить по-новому, жить в доверии. Бог мне свидетель. Когда вы мне что-то доверяли, Консуэло, я никогда в пылу ссоры не обращал это против вас – никогда, Консуэло – вы поступаете наоборот. Хотя должен сказать, дорогой мой малыш, мне редко надобилось мое глубочайшее почтение к доверенным мне признаниям – вы никогда ни в чем не признавались, даже в очевидном.

Может быть, вы считаете, что отдаете слишком много? Но что мне нужно? Какого птичьего молока я ищу? Из-за какого потерянного рая отчаиваюсь? Какой рай мог бы стать моим? Есть только одна вещь, единственная, и желание обладать ею разрывает мне сердце. Это доверие. Интуиция, которая больше ничего не подсказывает. Доверие ко мне, когда я говорю: оставьте эту нелепую историю с Ивонной (Ванде). И полное мое доверие. «Я этого не делала» – и я вам верю. Каждое ваше слово свято.

Вот мое представление о счастье. И еще уважение к дому. Я не получил права ни на то, ни на другое, хотя полон любви, которая ничему не послужит.

А! Кто придет мне на помощь!

Сейчас 3 ч. 30.

Я буду счастлив умереть. Знайте, я мог казаться другим, но был полон нежности, переполнен прощения, которого ни разу не попросили, и это причиняет мне боль.

Вы христианка? Я плохо вас понимаю, девочка. Плохо вас понимаю. И это мучительно.

Так поздно. Так плохо. Так холодно.

А вы знаете, что ночное ожидание меня убивает. Вы это знаете хорошо. Я звонил даже из больницы^[141].

Так холодно. Так тревожусь.

Пока.

60. Антуан – Консуэло

(Нью-Йорк, апрель 1942)

О, Консуэло! Я провел жуткую ночь. Господи, до чего вы глупая и сумасшедшая. Разве вы не знаете раз и навсегда, что вы единственная женщина в мире, которую я по-настоящему любил?

Ах, Консуэло… но я так боюсь – я боюсь вас. Вы мне делаете так больно. Так было нужно, чтобы я вам верил. Так не нужно было мне лгать. Так не нужно было искать у меня за спиной против меня оружия. Так не нужно было продавать домашние секреты. Нет, не нужно, Консуэло, нежная моя любовь, моя любимая. Ваша лживость меня ужасает. Бог мне свидетель, я вас ждал, чтобы принять всем сердцем.

Консуэло, любимая, умоляю всеми своими силами. Я не так плох. Мне так трудно с вами. Конечно, я причинил вам боль. Был жесток. Но это все страх. Я боюсь жути тех давних ночей, память о них возвращается от самой невинной лжи. От малейшей неясности. Вопреки очень громким возражениям так много сомнений по поводу самых разных вещей. То и дело открытые ящики, напряженные лица при встрече со мной, множество других мелких знаков. Знаков чего? Откуда мне знать? Я не верю в расследования. Я в ужасе, я загнан в угол. Я грызу сам себя. Я как муха, которая бьется о стекло. Консуэло, я бегу от вас, и я вас ищу. Консуэло, вы умеете быть нежной: так пожалейте же сердце, которое все-таки сбереглось для вас. Которое впало в нищету, которое в нищете искало пищи. Которому нечего было никому отдать, потому что оно так много отдало вам.

Консуэло, я кричу вам изо всех своих сил: возвращайтесь! Я хочу испробовать шанс, и если суждено, то и умереть, от него умереть. Потому что случилось так, что я люблю в этом мире только вас – я это знаю – только ваше лицо для меня лицо любви. Консуэло, я знаю, что, любя вас, я могу стать игрушкой миражей. И если бегу за вами – а вы неуловимы – то потому, что однажды благодаря вам во мне вспыхнул свет, потому что раз или два в голосе были нежность и смиренность, хотя я знаю: пытаясь вас поймать, я могу умереть от жажды. Я очень хорошо это знаю. Нет гарантии, что я обрету в вас то, на что надеюсь, и тогда, Консуэло, моя любимая, я уже не выдержу удара. Но я хочу поставить на кон свою жизнь. Я играю на свою жизнь. А что вы, вы что ставите, Консуэло?