Поль: Ну, человечность тут ни при чем!

Том: Одним словом, кроме Дорис у меня в жизни была еще одна великая любовь — Зельда, которая всегда была для меня воплощением всего, что любят в восемнадцать и о чем сожалеют в сорок лет, — поэзии, недоступности, безумия… О, прошу прощения!

Зельда: За что? Тут все свои.

Том: Да, правда. Тем более что я, знаете ли, никогда не считал вас сумасшедшей. Я видел вас безмолвной, отстраненной, отсутствующей или пьяной, буйной, загнанной, но сумасшедшей — никогда. В ту памятную весну вы все время спали; вы спали за столом, спали в машине, спали везде, но это был сон — не безумие. Правда, Шарвен, конечно, знал, что делал. А вам, Поль? Вам Зельда показалась сумасшедшей?

Поль: Нет, ни разу. Да она никогда и не была сумасшедшей. Когда она приехала в Брабан и когда я ее узнал, она была усталой, грустной, она скучала, сердилась на себя, не знала, кого любить, что делать, не знала, зачем она здесь, зачем живет. В общем, эти вопросы обычно приходят к людям по очереди, но на нее они свалились все сразу. Может, она и совершила какой-нибудь безумный поступок, вот на нее и навесили ярлык, но все три года этот ярлык был неправильный.

Том: А как вы познакомились? Расскажите, Зельда.

Зельда: У Поля лучше получается рассказывать. Моя версия печальна и жестока: я была одна, мне было страшно, я думала, что сошла с ума, я забыла, что это такое — прикасаться к чужому телу, в своем я ничего больше не понимала, оно вызывало у меня отвращение. А потом один мужчина, красивый мужчина, попросил меня лечь с ним. Это было какое-то безумие. Юноша попросил женщину в здравом уме и твердой памяти пойти с ним на полное безумие. Он спросил у меня разрешения поцеловать меня. Короче говоря, кто-то захотел от меня безумства, распутства, криков, кто-то хотел, чтобы я потеряла голову, потеряла сознание, потеряла равновесие; кто-то ждал от меня совершенно обратного тому, чего требовали от меня целыми днями вот уже год.

И тогда я поцеловала его, и мы спрятали лодку в камышах и любили друг друга как дикари, и на озере Леман пахло рыбой и водорослями, и этот запах — бесцветный, безвкусный, теплый запах озера Леман — стал для меня запахом моего воскресения, если позволите так выразиться.

Том: Тем не менее ваш рассказ кажется мне очень поэтичным. А что скажет Поль?

Поль (мечтательно): Когда Зельда появилась в первый раз, она шла между двух санитарок — как всегда бывает в первый раз. На ней была белая шляпа, которая скрывала лицо, и я не увидел сначала, какая она красивая. Вообще-то «красивая» не то слово, я не увидел, какая она непоправимо красивая… Я и не знал, что бывают такие непоправимо красивые люди.

Том (глядя на Зельду): Да, это слово ей очень подходит… Зельда, непоправимая Зельда…

Поль: Правда, это звучит как сигнал опасности: «непоправимая»? Но все же, тогда, в первый раз, Зельда совсем не походила на что-то опасное. Наоборот, она как будто сама была в опасности. В то лето она была похожа на ласточку. Билась обо все, но была такая же храбрая, такая же изящная, такая же серьезная, как ласточки. (Пауза.)Мне было очень странно потом увидеть ее здесь, у себя дома, в стае хищных птиц.

Том: Здесь, у Ван ден Бергов? Да, верно, только они называют это своим орлиным гнездом.

Они смеются.

Рассказывайте, рассказывайте дальше, Поль, пожалуйста. Значит, появилась Зельда в белой шляпе…

Поль: Я протянул ей руку, чтобы помочь войти в лодку, она подняла голову, чтобы не упасть, я увидел ее лицо, она посмотрела на меня, и мы отчалили. Я сразу ее полюбил. Я даже грести не мог, у меня не было сил, такое на меня напало счастье. Знаете, я был как половинка яблока, которая вдруг встретила другую свою половинку.

Пауза.

Том: А я встретил Дорис на вечеринке в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году на улице Лоншан, ее устроили кузены Ван Пееров. У нее было платье нестерпимо зеленого цвета и такие глаза!.. Она сразу меня выбрала.

Зельда: Что за выражение — «выбрала»?

Том: Да, я из тех мужчин, которых надо выбирать, брать и оставлять себе. Только это не так просто, знаете ли: меня надо было выбирать все время, на протяжении всей жизни. Помнится, однажды я заболел, у меня было два или три плеврита подряд, которые неожиданно дали осложнение на сердце. Болезнь научных работников. Дорис семь ночей просидела на стуле у моей постели. Я не видел ее, только чувствовал, что она рядом. Когда я женился на ней, она была толстой, не слишком уверенной в себе девушкой, с чуть кукольным личиком, и она мне поверила. На восьмой день я увидел, как она спит, сидя на стуле, прислонившись головой к подоконнику. Она была старше на тридцать лет, у нее была морщинка в углу рта и все та же вера в меня. На щеке виднелся влажный след, но это от усталости. Увидев, что я смотрю на нее, она строгим голосом велела мне спать — для моего же блага. Дорис всегда желала мне добра. Странный повод для любви, но это так. Кроме того, я знаю, что Дорис никогда никому не желала зла.

Зельда: Занятные вещи вы говорите. Наверное, это одна из причин, по которым я люблю Поля. Может быть, Поль — первый в моей жизни человек… который хочет добра… мне, а не моего… (Смеется.)Поль, ты хочешь добра?

Том: Если вы хотите добра мне, то отпустите меня: мне надо спать. Зельда, вечер был прелестный. Вы самые спокойные из обитателей этого дома. И самые веселые. Я полный ноль в психологии, но нервные волны я улавливаю. Спокойной ночи, Зельда. (Целует ее.)Спокойной ночи, господин садовник. (Пожимает руку Полю и выходит.)

Зельда: Я его обожаю. Ты не представляешь, сколько в нем доброты, сколько терпения. Я вполне допускаю, что Дорис — прекрасная сиделка, но на месте Тома я давно бы уже сделала маленькую атомную бомбу и разнесла бы в пух и прах наш милый семейный очаг…

Поль: Почему? Разве он не счастлив?

Зельда: Надеюсь, что работа его отвлекает. Но жить с Дорис в ее декорациях и с ее голосом — ты только подумай!

Поль: Мне кажется, ты слишком строга к Дорис. Ты ее никогда не любила?

Зельда (удивленно): Я?

Поль: Какой ответ… А что, любовь друг к другу у вас тут не в ходу? Это правда — то, что я только что сказал Тому: знаешь, я так удивился, когда увидел тебя здесь… (Мечтательно.)Моя чудна́я ласточка с ястребиным прошлым… Ласточка моя и две ее жертвы, или двое сообщников, которые ждали ее, ждут и будут ждать всегда… Странная у вас все-таки семья…

Зельда смотрит на него.

Если бы я вообще кого-нибудь боялся, вы напугали бы меня, но я никого и никогда не боялся, кроме себя самого… иногда… когда жизнь, окружающая действительность становились уж слишком трудно переносимыми…

Зельда: Странно слышать такое от тебя, которого окружающая действительность, кажется, всегда устраивала, разве не так?

Поль: Она и сейчас меня устраивает — из-за тебя, потому что я смотрю на нее глазами, влюбленными в тебя, но иногда и я тоже видел ее, эту действительность, плоской, жалкой, нескончаемой.

Зельда: Ты никогда не говорил мне о себе в такие моменты, я ничего о тебе не знаю, и чем больше мы разговариваем, тем больше узнаём друг о друге и тем больше хочется узнать, кажется, что нам никогда не хватит времени, чтобы узнать друг друга до конца. И чем больше мне хочется знать, тем больше мне хочется самой рассказать тебе. Но я никогда не смогу рассказать тебе все, потому что есть вещи, которые я забыла, я знаю, что забыла их… Мне хочется наконец прочитать это письмо, ну, знаешь, письмо Шарвена, которое я получила сегодня утром.

Поль: Ты его еще не распечатала?

Зельда: Нет. Я боюсь. Это глупо. Там, наверное, какие-то рекомендации, теплые слова, но оно — оттуда, а все, что оттуда, меня пугает…