– Послушай, – прошептала она, – мне бы очень хотелось прочитать твою пьесу.

Эдуар улыбнулся. Должно быть, Никола перед уходом, несмотря на температуру, преподал ей урок, если Беатрис готова углубиться в текст, который был ей скучен и который, по ее же словам, она не понимала. И хотя он жестоко страдал, сам себе не признаваясь, от того, что ей до такой степени чуждо его творчество, но упрекать ее и не думал. У него было две страсти в жизни: литература и эта женщина, и он считал почти что естественным и даже благотворным, что они существуют параллельно. По его мнению, это не умаляло ни его произведений, ни его любовницу. Речь шла о двух разных мирах. Он никогда и не мечтал о духовном единении с Беатрис. Он слепо желал ее, и это владевшее им наваждение не нуждалось ни в каких суждениях.

– Стоит ли тебе утомлять себя? – сказал он. – Она же не кончена, и, потом, ты и сама знаешь, что соскучишься.

Говоря «соскучишься», он хотел подчеркнуть, что его пьесы действительно несколько туманны и расплывчаты, но ему в этом видится поэтичность, а трезвый ум Беатрис они могут раздражать. Он говорил в ущерб себе, но она, разумеется, поняла его по-другому. Она увидела в его словах снисходительность, чуть ли не презрение. Тем не менее пьеса была для нее так важна, что она стала настаивать.

– Однако Никола ее прочитал, – сказала она. – В качестве судьи он, полагаю, ничем не лучше меня, и он мне сказал, что она потрясающая.

Упоминание Никола подтвердило Эдуару его догадку: конечно, Никола подвигнул на это чтение Беатрис, потому что именно ему Эдуар жаловался на ее равнодушие. Он посмотрел на нее с нежностью. Весь день он провел в грусти и сомнениях, но сейчас, устроившись рядом с ней, наслаждаясь наступившим вечером и ее выздоровлением, он чувствовал себя счастливым и ему не в чем было упрекнуть ее.

– Да, конечно, – весело сказал он, ему уже хотелось сменить тему и говорить о любви, – конечно, Никола ее прочитал, но совершенно случайно, ты же знаешь. Сейчас я попросил размножить ее, и через неделю или дней десять у меня будет экземпляр для тебя, если ты еще будешь об этом помнить.

Все, что Эдуар говорил из любви к ней, Беатрис казалось уловками. Она страдала и удивлялась самой себе, чувствуя, как терзают ее пираньи унижения и горечи. Ей показалось, что голубая спальня стала серой, а оживившие ее минуты всего-навсего передышкой. Она знала: презрения она долго не выдержит. И вот, несмотря на слабость, она стала представлять себе, как дьявольски отомстит Эдуару, что свидетельствовало о ее несокрушимом здоровье. Она вспомнила, что мужчины – рабы привычек и поэтому куда больше страдают от разрыва. Припомнила она и другие аксиомы и общие места, обладавшие для нее безусловной убедительностью житейского опыта. И, заранее смягчившись – ведь она все-таки любила его – из-за неизбежных страданий этого мальчика с мягкими волосами, она повернулась к нему и тоже ему улыбнулась. Они долго смотрели друг на друга, одинаково переполненные чувствами, но не сближавшими, а отдалявшими их друг от друга.

– Какое чудное зрелище! Какое очаровательное зрелище! – произнес басовитый голос.

И Тони д'Альбре с сумкой через плечо и слипшимися на лбу волосами ворвалась в комнату.

– Я позволила себе войти, потому что Кати сказала, что вы одни, – сразу же объявила она, рассчитывая таким образом покончить с убийственными правилами приличия.

Расчеты, впрочем, не оправдались.

– Как раз когда люди одни, входить и не стоит, – сказала Беатрис.

– Милая моя, моя бедняжка, – забормотала Тони, – в твоем-то состоянии, с температурой… Я думала, вы разумные люди.

Эдуар засмеялся, поклонился и, приложив руку к сердцу, ответил:

– Так оно и есть, клянусь вам! – И его веселость неприятно задела Беатрис.

Тони повернулась к Эдуару. Он, по крайней мере, был джентльмен. Забыв, что до того, как он добился успеха, она ругала его за старомодность, теперь она хвалила его за воспитанность. Беатрис и он незаметно превратились для Тони в парочку «несносных любовников», какие стали редкостью в послевоенные годы. И Тони – хотя целый год и говорила, что Эдуар мешает Беатрис, – уже твердила всем, что они дополняют друг друга.

– В общем, Эдуар, – начала она похоронным голосом, – о, сколько лет я знаю нашу Беатрис… Пятнадцать?.. Двенадцать?.. Даже не помню.

– Шесть, – четко сказала Беатрис.

– Возможно, но мне кажется, что мы знакомы всю жизнь. Я помню, впервые я увидела ее у бедного Жолье и подумала: характер тяжелый, но сердце доброе…

Эдуар, которому были адресованы откровения Тони, опустил глаза, Беатрис отчаянно зевала.

– Десять лет, – продолжала Тони, – я вижу, как она неистовствует, как она…

– А ты случайно не перебрала рюмку-другую портвейна? – грубо прервала ее Беатрис.

Тони улыбнулась кротко и устало и снова обернулась к Эдуару:

– Ну? Что я могу еще сказать, Эдуар?..

– Ничего! Можешь оставить его в покое, – объявила Беатрис, выходя из себя.

– А я все-таки ему скажу: Беатрис – верная женщина.

Стоило ей сказать это, как у Эдуара и Беатрис изменились пульс, давление, нервная энергия и химия клеток. Хотя почему эта фраза произвела такое катастрофическое действие, они сказать не могли. К счастью, Тони продолжала:

– Я имею в виду не только в дружбе, это она уже доказала, но и в любви. Ведь вы уехали на две недели, Эдуар, не так ли? И с кем же видели Беатрис все эти две недели? С кем одним она ужинала и танцевала? С Никола, добрым старым другом Никола…

На мгновение Беатрис показалось, что это ей снится или что у Тони д'Альбре есть чувство юмора, чего она за ней не замечала на протяжении шести лет. Но, взглянув на нее, она успокоилась: Тони, увлеченная собственным монологом и под большим влиянием портвейна, была совершенно искренна:

– …Все вечера они были вместе, как двое детей, двое взрослых детей, они вместе смеялись, а когда Беатрис углублялась в мечты – мечтая о вас, – Никола сидел и молчал. Какой деликатный человек, – добавила она.

Эдуар впервые был согласен с ней и кивнул.

– Я немного опасалась, – сказала Тони, счастливая, что наконец-то ее одобрили, – люди так глупы, а Беатрис так неосторожна… Она могла появиться бог знает с кем, да хотя бы с беднягой Сирилом, и пошли бы уже кривотолки. Но Никола, верный Никола! Тут любой заткнется, как бы порочен ни был…

– Конечно, – согласился Эдуар, – конечно…

Он был немного растерян и разочарован. Он уезжал, смирившись – нет, не с изменой, при одной только мысли о ней ему хотелось покончить с собой, – с тем, что Беатрис воспользуется его отсутствием после их столь долгой совместной жизни, чтобы сводить с ума других мужчин. Никола, который однажды испытал на себе ее очарование, но не погиб, казался ему нечувствительным к источаемым Беатрис соблазнам. Эдуар считал, что если ему и стоит кого-то опасаться, так это очередного «Джино», нового, неведомого. Он уже забыл, что юная красавица там, в Нью-Йорке, показалась ему лишенной всякой привлекательности по сравнению с Беатрис. И хотя на протяжении пяти лет ему приходилось страдать, лежа в одинокой постели и вспоминая Беатрис, он так и не понял, что неистовые и ослепительные воспоминания всегда долговечны, а их неотвязность делает верными самые легкомысленные сердца.

Не привыкшая восхвалять добродетель, Тони начала надоедать самой себе и постепенно обрела свою естественную кровожадность.

– В конце концов, – сказала она, прыская от смеха, – наш добряк Никола, записной волокита, похоже, притомился. В двадцать лет он, возможно, и прыгал во все постели подряд, но теперь если и ложится, то только для того, чтобы выспаться.

– Ты уверена?

Беатрис спросила ровным спокойным голосом, который предвещал у нее бурю. Она и сама не знала, зачем задала этот вопрос. Знала только, что он не имеет никакого отношения к ее любви к Эдуару, к его ревности или презрению, неизбежным, как сплетни Тони. Не имел он отношения и к ней самой, к ее любовной истории. Он касался совершенно другого факта, что всю предыдущую неделю она спала с мужчиной по имени Никола, получила от него много удовольствия и не отрицает этого. И хотя, по ее мнению, ее женский долг на этом кончался, тем не менее она подчинялась закону морали, который для многих был чужд, а для нее был главным: закону благодарности. (К счастью, для немногих несгибаемых обоего пола он еще имеет значение.) Беатрис показалось невыносимым, что кто-то считает евнухом или паяцем мужчину с сильным телом, ласковыми руками, умелыми губами, преданного своему умению наслаждаться точно так же, как предана ему она. И если ей долгое время казалась чудачеством любовь как чувство, физическая любовь никогда чудачеством не казалась. И она всегда считала, что между мужчиной и женщиной, лежавшими в одной постели, существует долг чести. А то, что проценты по этому долгу погашались криками, слезами и кровоточащим сведением счетов, было уже неважно. Но было бы бесчестно отречься от великолепных минут, проведенных губы к губам, от настоятельных вопросов и очевидных ответов, от взаимной необходимости, пусть даже в настоящий момент ей уже не нужны были эти губы, этот взгляд или это тело, она чтила их в своей памяти. Отказаться от них, посмеяться было в ее глазах чем-то вроде уродства – уничтожение тела, рта, глаз.