Великая поэзия должна быть и искусством, и забавой одновременно.

Поэт, который «думает», на самом деле лишь выражает эмоциональный эквивалент мысли, сама мысль его интересует далеко не всегда… Почему-то считается, что мысль всегда точна, а эмоция — расплывчата. В действительности же, эмоции бывают и точными, и расплывчатыми. Для выражения точной эмоции необходимо такое же интеллектуальное усилие, как и для выражения точной мысли.

Когда великий поэт пишет о себе, он пишет о своем времени.

Если бы Шекспир руководствовался более значительной философией, он писал бы менее глубокие стихи…

Автор может сочинить сколько угодно прекрасных строк, строф и даже целые стихотворения и при этом оставаться плохим поэтом. Хороший поэт тем и отличается от плохого, что все его стихи отмечены печатью личности — значительной, законченной, многогранной.

Поэтические заимствования говорят о многом. Незрелые поэты подражают, зрелые крадут; плохие поэты уродуют то, что берут, хорошие же переиначивают на свой лад. Хороший поэт погружает украденное в свой, уникальный мир чувств; плохой — пытается соединить несоединимое. Хороший поэт обычно заимствует у авторов, далеких от него по времени, языку, интересам…

Я давно заметил: чем меньше я знаю о поэте и его стихах, тем лучше его воспринимаю.

Истинная поэзия воспринимается прежде, чем понимается.

Литература

Историческое чувство предполагает не только восприятие «прошлости» прошлого, но и его «настоящести»… историческое чувство побуждает человека писать не только от имени своего поколения, но и с ощущением, что вся европейская литература от Гомера до наших дней существует одномоментно, представляет собой единое целое.

Некоторым писателям кажется, что чем чувство невнятнее, тем оно сильнее.

В наше время литература заменяет нам религию, а религия — литературу.

Как видно, у каждой великой нации хватает сил лишь на одну эпоху литературного господства.

Получить всеобщее признание… пользоваться высокой репутацией, обладать высшими добродетелями и… читаться только историками литературы и антиквариями — вот самый коварный заговор одобрения.

Второстепенным авторам всегда было свойственно принимать расхожую мораль, ибо их интересует не нравственность, а чувства.

Читая Достоевского, мы иногда ощущаем, что его герои живут словно бы в двух плоскостях, в одной, нам известной, и во второй, недоступной. Нельзя сказать, чтобы они вели себя неадекватно, скорее — в соответствии с законами какого-то непостижимого нам мира.

Огромная опасность, равно как и значительный интерес английской прозы и поэзии в сравнении с французской, состоят в том, что английская проза и поэзия допускают и даже оправдывают преувеличение.

Величие литературы не может определяться чисто литературными нормами.

Наше поведение — это мост между религией и беллетристикой.

Всякое сочинительство возникает либо от привычки говорить с самим собой, либо от привычки говорить с другими. Большинство людей не умеют делать ни того, ни другого — поэтому они и ведут такую активную жизнь. Всякий же, кто хочет писать, должен уметь разговаривать, ибо существует только четыре способа думать: говорить сразу с несколькими собеседниками, говорить с кем-то одним, говорить с самим собой и говорить с Богом.

Есть два типа писателей: одни говорят с другими, вторые, менее удачливые, — с самими собой.

Критика

Перед всяким критиком стоят, собственно, две задачи: анализ произведения искусства и исправление вкуса.

Каждый критик должен обладать высоко развитым чувством факта… интерпретация уместна лишь в том случае, когда это не интерпретация, а выявление фактов, на которые сам читатель не обратил бы внимания.

Автор, работающий над свой рукописью, — по преимуществу критик, ибо просеивание, комбинирование, конструирование, вычеркивание, исправление, опробование — весь этот каторжный труд в большей мере удел критика, чем художника.

Главные инструменты критика — сравнение и анализ…

Каждый творец — одновременно и критик.

Английская критика проявляет большую склонность к дискуссии и убеждению, чем к констатации фактов.

Театр

Монолог, реплика в пьесе должны быть рассчитаны не на зрителя, а на героев пьесы; важно, чтобы мы не подымались на сцену, а оставались на своих местах и наблюдали за пьесой со стороны…

Между театром и религией всегда существует определенная связь.

Шекспир был слишком велик, чтобы оказать слишком большое влияние.

Урок трагедий Шекспира: слабохарактерность ведет к несчастьям.

Театр — это дар, отпущенный отнюдь не каждой, даже высококультурной нации.

Слабость елизаветинского театра не в отсутствии реализма, а в потугах на реализм, не в условности, а в отсутствии условности.

Чем жизненнее пьеса, тем больше отличается интерпретация одной роли разными актерами.

Неизвестно, кого больше: тех, кто считает «Гамлета» произведением искусства, потому что эту пьесу интересно читать, или же тех, кому интересно читать «Гамлета», потому что это произведение искусства… «Гамлет» — это литературная Монна Лиза.

Драматург вовсе не обязательно должен знать людей; он должен их чувствовать.

Общность Гамлета с его создателем в том, что неспособность героя найти объективное выражение своим чувствам есть продолжение неспособности Шекспира решить поставленную художественную задачу.

Читатель и писатель

С читателем можно говорить только один на один. Большинство же писателей — это люди, двигающиеся в потоке, разве что чуть быстрее основной массы. Восприимчивость у них есть, а вот интеллекта не хватает.

Многие почему-то убеждены, что книги, которые не запрещены, — безвредны. Не знаю, бывают ли совсем безвредные книги, но не сомневаюсь: есть книги настолько бессмысленные, что причинить вред они просто не в состоянии.

Начитанность полезна хотя бы потому, что, подпадая под влияние то одной, то другой крупной личности, мы перестаем зависеть в своих вкусах и пристрастиях от одного или нескольких кумиров.

Я склоняюсь к довольно тревожному выводу, что именно литература, которую мы читаем из удовольствия, «забавы ради», оказывает на нас самое большое и непредсказуемое влияние.

Часто влияние писателя зависит не от него самого, а от восприимчивости читателя.

На читателя надвигается толпа писателей, каждый из которых считает, что у него штучный товар, а в действительности ничем от других не отличается.